ПОЭЗИЯ ТИХОГО ПАРАДОКСА

(Виталий Пуханов. Прозрачные горы. – М., НЛО, 2025)

Но так сложились наши обстоятельства,

что мы прочитали ваш текст.

И теперь это наш текст.

Виталий Пуханов. Прозрачные горы

Оксюморон и парадокс содержатся уже в названии книги. Гора – это некий плотный и объемный массив, который не может быть прозрачным – ну разве что во сне или в реальности иной планеты, разума и существования. Прозрачная гора возможна в абсурдном, парадоксальном, перевернутом мире. Впрочем, в нем, похоже, мы все и живем.

Первое стихотворение задает импульс всей книге: «Мать спутницы моей звали Еликанида». Значение этого греческого имени – живущая на горе Геликон, обители муз, обладающая божественными дарами, а также близкая к искусству, поэзии и наукам. Исходя из общего контекста книги, спутницей является поэзия. Лирический герой (или сам автор?) пишет:

В юности был будущий я ономаст.

Мог стать профессором или пропасть,

Но не вышло, как видите, из меня ни того, ни другого.

Узнать успел я немного про имя собственное.

Ономаст занимается изучением имен и названий. Его цель – называние, говорение, созидание через называние. Собственно, дать имя – это создать, и Господь сотворил мир со всеми их обитателями, даруя им имена. «Вначале было слово» – именно об этом. Безымянной, неназванной вещи – не существует. Виталий Пуханов в юности серьезно занимался ономастикой, и можно было бы подумать, что стихотворение он пишет про себя, если бы не заключительные строки:

Меня же зови Африкан.

Африкан Африканович я.

Это имя является одним из самых смешных для русского уха. Смешнее только – Акакий Акакиевич, маленький человек Гоголя. Некий параллелизм проглядывается не только в парных именах-отчествах, начинающихся на первую букву алфавита, «а», «альфу» (а книга вся пропитана греческой темой). Буквально через одно стихотворение мы видим стихотворение о героях Чехова, прошедших передряги российской истории:

Мужественно проходили этап за этапом процессы унизительного расчеловечивания

Но остались людьми.

Маленькими, слабыми, смешными,

Почти настоящими.

Акакий Акакиевич – маленький и жалкий человек, смысл жизни которого – его шинель. Имя Африкан означает выходец из Африки, то есть черный, угнетенный, выделяющийся из общей массы. Как писала Цветаева: «Негры, собаки, евреи, поэты – вот вечные изгои». Изгойство разного рода – одна из тем этой книги.

Что же касается ономастики, то при таком заявлении в первом тексте читатель должен очень внимательно отнестись ко всем именам и названиям книги. Так, например, название города Уразов происходит от тюркского «ураз» – счастье. Если учесть, что точка, вокруг которой крутится городская жизнь, – дом умалишенных, можно сделать выводы, что настоящее счастье и свобода – в безумии.

Книга – о разных языках и секретных ключах.

На французском языке говорят родители, когда хотят скрыть что-то от ребенка «(Ты не говорил по-французски//и не понимал разговоры отца и матери»). Язык становится зашифрованным, тайным кодом, делающим не понимающего его ребенка изгоем.

Еще в одном стихотворении возникает язык навахо – экзотический и окутанный легендами, в отличие от более доступного французского.

Интересно появление этого не самого очевидного из языков. Можно, конечно, вспомнить романтизацию индейской темы в советском детском дискурсе и «главного индейца» серба Гойко Митича. Этими фильмами в младших классах засматривались все советские дети, вне зависимости от того, кто в какой республике жил.

На детских утренниках нас наряжали

В костюмы индейцев навахо <…>

Мы учили язык навахо до восьмого класса.

Мы помнили, что когда-то пришли в их земли.

Наши родители морили навахо голодом.

Расстреливали, уничтожали, морили на каторжных работах.

Мы никому не причинили зла, мы были дети!

Здесь повествование идет словно от лица американского школьника. Персонаж из текста, олицетворяющий собой целое поколение, выпрыгивает из советского кино про индейцев, оказывается в американской школе, а затем эти дети берут на себя коллективное чувство вины за уничтоженный народ, как сделали это немцы после 45 года:

Когда мы выросли, один из нас сказал:

Я – навахо! А потом другой и третий.

Это, впрочем, не помогло, и автор описывает чудовищный абсурдный перевертыш:

Мы разделились, и началась между нами война

Однажды навахо победили

И велели побежденным забыть язык их отцов,

Потому что это язык захватчиков и убийц.

Но это – наши отцы!

Все, кто хотел жить, стали навахо!

Перипетии с языком навахо становятся такой же метафорой, как убийство дракона и превращение его победителя в дракона у Шварца. Жертва становится агрессором, покаявшийся – преступником, сохранивший язык – виноватым. Пуханов зло и точно говорит об абсурдности и безумии человечества посредством тихого парадокса.

На птичьем языке говорят сброшенные со скалы младенцы, которые «сбивались в чирикающие стаи». Таким образом, фразеологизм соскальзывает уже в прямое значение – язык птиц, а говорящие на нем младенцы, падая со скал, превращаются в птиц.

Такого рода перетекания вообще свойственны поэтике Пуханова, являются одной из ее отличительных черт.

Язык собак – басурманский, немецкий или французский, непонятный и тревожный от этого, и тут можно вспомнить мифы о том, что «за морем» живут люди с песьими головами. Язык собак даже более непонятен, нежели таинственный язык навахо, ибо принадлежит не людям, а другому биологическому виду. Это чудесное стихотворение я приведу целиком, здесь нельзя вырезать ни строчки:

Поговори со мной на языке собак.

Мне нравится язык собак.

На языке собак говорят в Сорбонне,

Пишут книги, иногда даже стихи.

А птичий язык забыт.

Поговори со мной, если хочешь,

На языке врага.

Это мой родной язык.

Птичий язык здесь выступает в оппозиции к собачьему потому, что язык Сорбонны – правильный, научный, мозговой, на нем говорят профессура и студенты. Язык собак – без подвоха и хитрости, как честна и бесхитростна собака. Написанные на языке собак стихи – симулякр, потому что они не имеют двойного дна и подтекста. Птичий же язык – эфемерный, состоящий из полунамеков, на птичьем языке говорят друг с другом интеллектуально и ментально близкие, говорящие на нем могут узнавать друг друга, на нем можно писать стихи и объясняться в любви.

Язык врага – родной язык – продолжение темы языка навахо, и эта метафорическая конструкция построена по тому же принципу, но язык врага – русский язык в Украине, и о том же – книга Александра Кабанова «На языке врага», вышедшая в 2014 году. Автор вступает в диалог с этой книгой, но мы здесь не будем разбирать переклички, так как это выходит за рамки рецензии.

Буквально на соседней странице возникает тема русского языка:

Теперь мы черти нерусские,

Нерусского Бога мы черти.

Русский язык – наш дом.

Нас не уничтожить, не уничтожив русский язык.

Русские черти – пьяные и косноязычные

Пишут на заборе заклинания с грамматическими ошибками.

Удивительно, что максимально владеющие русским языком люди, способные писать стихи, несут в себе гремучие примеси иных народов. Это можно сказать и об авторе, с его смесью цыганской и болгарской кровей. Вероятно, это явление связано с любовью к несколько иному, отстраненному. Истинно русскому человеку русский язык не в диковинку, он использует его плохо и с ошибками. Деревенский житель не любуется закатами, а постоянно живущий у моря не ходит в нем плавать. Пришлый же, приезжий, чужак – замечает и море, и закат, и красоту языка. Заклинания на заборе – это мат. Мат же является в русском сознании мощнейшим оберегом, отгоняющим злые силы. Но он же и призывает эти силы. Пишущие же на заборе сами становятся «русскими чертями». Эквивалента словам, которые в России пишут на заборах, в других языках нет, я сама наблюдала, как используют эти слова, вкрапляя в свой язык, и литовцы, и эстонцы, и израильтяне, к примеру. Таким образом, русский язык, сохраняемый нерусскими поэтами, приносит в мир стихи, а низовая, матерная его часть посредством «пьяных и косноязычных» людей – производит ползучую экспансию в мире.

Языками, способом коммуникации или, наоборот, ухода от нее являются и не совсем языки. Так, например, Колчак перед расстрелом простудился и говорил на языке кашля:

Кашель помог Колчаку сохранить лицо на допросах чрезвычайки <…>

Кашель – абсорбент суетной речи.

Кашель как уход от суеты и способ сохранения достоинства перед лицом позора и смерти – выбор там, где выбора особо и нет. (Ту же функцию несет и алкоголизм Ахмадулиной, сумевшей сохранить лицо и не подписать ни одной из подлых бумаг, о чем – одно из стихотворений книги).

Вспоминает автор и язык цветов:

Ты шла и говорила с пионами.

Кто мог подарить тебе голубые пионы?

Кому можно нести в подарок голубые пионы?

Ты купила пионы себе, скорее всего.

Здесь можно увидеть характерный для Пуханова прием, фантастический, но не бросающийся в глаза штрих: голубых пионов в природе не существует, разве когда продавцы цветов красят бутоны, впрыскивая в них краску. Такие раскрашенные цветы – еще хуже искусственных, те хоть не притворяются настоящими. Обычные же, красные, розовые и бордовые пионы в китайской традиции – символ роскоши, успеха и достатка. Таким образом – по касательной, над текстом – вырисовывается образ дамы, одинокой, пускающей пыль в глаза и неестественной, как неестественны и голубые пионы, как не существует подарка, который некому подарить и который никто не подарит.

Языком является и язык одежды, самопрезентации человека.

Как сообщить, что у тебя горе?

Маленькая черная шляпка с черной вуалью.

Черная роза-брошь или георгин на груди.

Про семиотику одежды можно говорить и в стихотворении, где автор размышляет, почему на старике, увиденном им на улице, сохранилась одежда моды восьмидесятых:

Остроносые туфли, черные брюки с отливом, светло-серый длинный плащ,

Фетровая шляпа с широкими полями…

Поэт предполагает, что вещи были приобретены их хозяином на особый случай, а потом догадывается:

А может, его выпустили сегодня утром после длительного заключения,

Вернули одежду и личные вещи, в чем был взят в роковой день.

Может, шел он тогда к ней весь модный и новый, аж хрустел,

А его отделили от вещей аж на тридцать лет.

И вот он снова идет к ней, а она, конечно, ждет его дома или на кладбище.

Без сомнения, старика выпустили из тюрьмы, чудес не бывает.

Все подчинено жесточайшей логике зла.

Где еще могли так хорошо сохраниться вещи?

На свободе никогда.

Никогда, нигде, ни у кого.

Автор достраивает и раскручивает сюжет, разглядывая одежду прохожего, и еще виртуозно создает контекст эпохи, не частной жизни старика, а общего нашего существования, подчиненного «логике зла». Впрочем, и вся книга – о противостоянии зла и добра, ада и рая, смерти и любви, ужаса и восторга, сплетенных в такой клубок, что и не различить, не разделить.

Еще в одном стихотворении, «Она собрала одежду покойного отца…», сюжет – не менее драматический, и так же, как во многих стихотворениях Пуханова, читатель достраивает за автором жизненный сюжет. Героиня стихотворения относит вещи покойного отца в ночлежку, а потом видит его одежду на алкоголиках и бомжах, наблюдает,

…как отец возвращается домой подвыпивший,

Задевая стену дома потертым правым плечом твидового пиджака.<…>

Понемногу сердце ее успокоилось.

Ведь в мире все осталось почти на своих местах.

Реакция ее необычайна: героиня текста использует одежду покойного отца для его оживления и успокаивается, что отец как будто бы и не умер. Такие подмены, сдвиги характерны для поэта, умеющего разглядеть тончайшие движения воздуха, света и чувства и придать им осмысленность.

Такой же «символ со сдвигом» – и в стихотворении «Рыжий клоун был мертв…» Лирический герой стихотворения, надевший клоунскую кепку из своего детства, сам становится клоуном. Клоун в детстве не смешил героя, а смешил взрослых, и герой-ребенок не смеялся, пока сам не превратился в усталого клоуна, надевши клоунскую кепку.

Клоунская кепка-восьмиклинка появилась у меня сорокалетнего,

Когда совсем позабыл клоуна и стал взрослым усталым человеком.

Еще одно стихотворение про одежду – о гардеробе женщин – «В гардеробе у женщины первыми появятся…» – о передаче женщиной своего состояния в зависимости от возраста. Юношеское самоощущение – строгое, все вещи молодой женщины – черный минимализм (как оппозиция несмешной для молодого сознания клоунской кепке), далее цветные вещи и вещи в цветочек появляются по мере взросления, и только совсем состоявшаяся, взрослая и свободная женщина позволяет себе «желтую сумку из крокодила и туфли с вышивкой». При этом колористическая свобода – только в вещах-знаках, потому что носятся все равно только черные туфли, которые потрескаются, а также черное пальто и черная сумка. Цветные одежки являются символом свободы, которой не пользуются, она законсервирована: «Остальные вещи – не узнают износа». Они не изнашиваются так же, как и у старика, 30 лет просидевшего в тюрьме. Декларация свободы является только внешней, внутренне же человек любого пола остается зашоренным, несвободным и цепляется за традицию, даже если декларирует обратное.

Книга написана намеренно скупым и лаконичным языком. Прилагательные – никогда не цветисты в обычном поэтическом понимании: они означают очень конкретные вещи.

У Пуханова нет задачи намеренно шокировать читателя грубой и непоэтичной лексикой. Он сдирает со слов грязные шкурки и придает им новое звучание и осмысленность:

Мы поселимся вдвоем в маленьком горном шале

Из говна, из говна.

Будем пить по утрам ароматный горький кофе

Из говна, из говна.

Автор использует усеченное выражение «из говна и палок» (ну а как же иначе, если работает принцип лаконизма и в этой конструкции из двух называемых говно семантически, естественно, перевешивает. Когда вся жизнь построена из говна, ставшего привычным, приходится искать оппозицию ему – научиться искусству отмывать унитазы до блеска и чистоты («Мойщики унитазов свято хранят секрет…», и это искусство и лирический герой, и сам Пуханов ценят выше поэтического дара – и именно поэтому поэтический дар Пуханова бесспорен. Тут вступает в силу буддийский прием – спор Ученика и Учителя о том, что есть Будда, когда оба ответа равноправны: «Что есть Будда? Ветка цветущей сакуры. Или кусок засохшего дерьма».

Поэт облагораживает говно в разных субстанциях: «Понос – воды смирения».

На первых страницах книги возникает один из текстов, задающих книге направление и ритм: «Герои произведений Чехова пережили…» Сюда же относится и стихотворение «Ты просто не видел обнаженной старуху Шапокляк…», автор в этих текстах задумывается о параллелях нашего времени смутных перемен и того страшного времени, когда разрушилась большая Империя и обернулась войной, революцией, террором и изгнанием поэтов. Тогда, как и сейчас, литераторы раскололись на два непримиримых враждующих лагеря. Автор, впрочем, избегает лобовых заявлений и агиток любого толка – он тоньше и глубже этого.

Поэт говорит об истории литературы и взаимопроникновении эпох и пространств. Мы живем в очень странное время и я, будучи специалистом по серебряному веку и первой волны эмиграции, вот уже лет 20 вздрагиваю от того, как много совпадений между эпохой, настигающей нас сейчас, и эпохой, которой я многие годы занималась как филолог. Мы наблюдаем некую дурную параллель, тень столетней давности, ложащуюся на нас, и тот срез реальности, который, казалось бы, давно забыт, но вот выплыл из небытия и захлестнул всех нас. В нашу эпоху появилось довольно большое количество превосходных авторов, ни в чем не уступающих авторам Серебряного века. Я даже как-то взялась проводить грубые параллели – кто из современных авторов соответствует автору столетней давности. Многие укладываются в эти игровые схемы. Виталий Пуханов не укладывается никуда: эквивалентной ему фигуры в Серебряном веке я не нашла. Возможно, это связано с языковым новаторством Пуханова: авторы Серебряного века (по крайней мере, те, кто вошел в историю литературы, а не испарился) стремились к экспериментам с текстом и стилем, вводили новую лексику, ритмику, строфику, образный ряд. Пуханов, прекрасно знающий предыдущие традиции, отталкивается от этого в сторону прозрачного лаконизма, сворачивания и спрессовывания текстов, уменьшения лексической нагрузки в пользу семантической, сжимания и высушивания метафор. У него практически отсутствуют прилагательные как смысловые эпитеты, ну разве что если они передают конкретные цвет и качество предмета и не несут эмоционального оттенка, присущего лирической поэзии.

Поэт проповедует эскапизм. У Беллы Ахмадулиной это – алкоголизм, чтобы не подписывать и не пачкаться («Все мечтали стать алкоголиками в людоедском государстве»). Можно еще улететь на Марс. Пуханов очень чистоплотен и брезглив, и не желает сотрудничать с подлецами любого толка и по обе стороны баррикад. Он вообще ни с кем не желает сотрудничать.

Книга состоит только из верлибров, и это намеренное решение автора. Кажущееся снижение поэтического градуса, накала, присущего силлабо-тонике, дополняется такой вневербальной поэзией контекста, что берет оторопь – ибо непонятно, как автор этого достигает: из простой, бытовой, как бы бесстрастной и якобы бесцветной речи, из голого повествования вырастает такой густой поэтический пласт, что затмевает любую силлабо-тонику.

Книга очень четко сюжетно структурирована – она похожа на спрессованный большой роман с отдельными главами, где присутствует предыстория рода, детство героя, его отношения с родителями и с женщинами, его воспоминания, переживания и жизненный путь. Причем относится это не к самому поэту Виталию Пуханову и не к его лирическому герою, а в целом к нашему поколению.

Я намеренно оставлю в стороне такой большой пласт книги, как тема поэтического мастерства и поэзии с точки зрения Виталия Пуханова, так как размышления об этом могут потянуть на монографию, а не на эссе в журнале. Остальные же темы, плавно перетекающие одна в другую, можно условно структурировать по нескольким разделам, причем они довольно хорошо укладываются в хронологию, если смотреть на размещение текстов на страницах книги. Энергия стихов Пуханова такова, что основная тем, как правило, вырывается и выплескивается наружу уже начиная с первой строчки.

1. Судьбы России, проблемы власти – ретроспективно, и с грустными выводами . Сюда можно отнести стихи «Господь помиловал Россию и послал русскому принцу Матильду…», «Герои произведений Чехова…», «Незадолго перед расстрелом Колчак простудился…», стихотворение о Тухачевском «Как-то нужно было нам…», «Валерий Чкалов погиб в тридцать восьмом году…», стихотворения про Гагарина «Гагарин соврал лишь раз в жизни…», «Где-то стоит или должен стоять памятник Юрию Гагарину…», «Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полете…».

2.Полет как высшая точка свободы и уход от реальности. Сюда относятся и стихотворение про Чкалова, где описывается мертвый Чкалов, преодолевший смерть: «От самолета осталась одна рама, но он все равно летел», про сброшенных со скалы и взлетевших спартанских младенцев: «И некоторые, кому была судьба, успевали научиться летать…» и стихи про Экзюпери, который хотел «лететь навстречу смерти», и стихи про Гагарина

3. Репрессивное время в СССР, НКВД, расстрелы и прочие ужасы тоталитаризма. Сюда можно отнести стихотворение про Ахматову и Гумилева: «Говорят, А. ничего не почувствовала, когда расстреляли Г.», «Покидая застенки НКВД, не каждый хранил в сердце ненависть…» «Почему не убили всех?», «Человек в России всегда готов к расстрелу…» «В тридцатые статистику арестов толком не вели…». Это одно из самых страшных и сильных стихотворений книги – обыденностью зла и обреченностью. Поэт перечисляет причины доносов и горько отмечает:

Что тебе еще рассказать про тридцатые?

Я там еще не жил, врать не буду.

Такой финал стихотворения отбрасывает нас из ста лет назад (что подразумевалось всем строем стихотворения) на десять лет вперед, доносы и репрессии словно протыкают толщу времени и оказываются в недалеком будущем.

4. С темами репрессий и доносов связывается тема убийств, способности человека пойти на служение злу. Сюда относятся стихи «Слепые – акустиками на подлодки» о принесении людей в жертву смерти, «Убийцам нужны конфеты и теплые носки» о сострадательном отношении к убийцам как к детям, «Здесь собрались разные люди…». «Жалейте детей убийц…» Все эти тексты пропитаны состраданием к убийцам, их жертвам, их детям, их обстоятельствам. Возможно, потому что поэт видит невозможность для убийц оказаться в раю и жалеет их.

5. Знаки, письма и послания единого Бога и мелких богов: «Нельсону Манделе колдунья предсказала судьбу…», «Господь пишет тебе письма каждый день…». Мифологическое сознание поэта связывает тайные знаки, намеки и смыслы от Бога или Фатума, которые направляют жизнь человека – и тирана, и его подданного – в правильное русло. Почтальон сообщает: «Читайте девяностый псалом». В Псалме 90 говорится о защите Господа: «Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему». Так как книга вся – о истории последних лет и о разнообразном зле, автор дает читателю (и, конечно же, себе самому) надежду и путь на спасение.

6.Возвращение в детство и юность.

Лирический герой свободно путешествует во временных пластах – и в стихотворении про клоуна, и в стихотворении «Иногда застаю себя читающим Сирано де Бержерак…», где читающий проваливается в лето восемьдесят второго года, и в стихотворении «Она покупала в киоске…» про девяностые годы, и текст «Если разбил ты чужую машину…», где разного рода прегрешения оправдываются молодостью согрешившего: «Молод я был, отвяжитесь уже от меня…», «Каждый день после школы мы шли воевать…», «Нас отвели классом в кинотеатр «Ровесник»,

7. Родители как часть детства. «Дорогой отец, ты плохо воевал…», «Отец лежит в коробке с детской железной дорогой…», «Я покажу тебе твою жизнь…», «В пятидесятые быть счастливым стало модно…», «Папа как две капли был похож на Жерара Филиппа», «Возвращались из Парижа…», «В пятьдесят каком-то году мама ходила…», «Однажды отец пришел в военкомат и спросил…»,«Дети войны приносили мне один мандарин в больницу…» – самое пронзительное стихотворение о родителях, не умевших, не могших любить своего ребенка, так как сами были жертвами войны без детства. Поэт жалеет и того мальчика, которого плохо кормили, не ласкали, с которым не разговаривали, о котором забывали – и своих родителей, чье детство пришлось на войну, им было гораздо страшнее. Есть еще два стихотворения об осиротевших детях, у которых умерли мамы. Это «Где Коля? У него умерла мама» и «Мама в бордовой мраморной вазе ждет, когда ее заберут» – с развернутой ретроспективой из детства, где маленький мальчик терпеливо ждет невнимательную и не очень любящую мать, приносившую нелюбимую мальчиком сладость. Одиночество мальчика, недополучившего родительской любви, подводит читателя к следующей теме – к поиску любви вне родительского очага.

8.Секс и любовь как форма свободы и зависимости. И, конечно же, как поиск любви вместо недополученной родительской. К этой группе относятся стихотворения «Мы поселимся вдвоем…», «Не спрашивай, кто эти люди…», «Ты отрыла меня, как собака кость», «Сердце сжимается «раз», «В восемьдесят шестом у тебя была сумка «Биркин», «Благодарю тебя за волнение, что я пережила», «Первый отпуск был пять дней», «Помню день, когда закончились наши отношения». Каждый из этих текстов – сжатая и спрессованная новелла Чехова, Сэлинджера или Хемингуэя, каждая очень кинематографична и каждая говорит об ущербности, тщетности и невозможности любви, но и – о надежде.

9. Авторефлексия. Сюда относятся стихотворения, где Пуханов словно бы прямо говорит о себе самом – взрослом, о себе – нынешнего времени. Это стихи: «Наберется пять или больше мест…», «Однажды к тебе обратятся «Генерал Чанг», «В юности верил: новые ботинки знают дорогу…» Автор иронично описывает страшноватые вещи, смеется над собой и пытается не сойти с ума посреди происходящего безумия.

10. Довольно большое количество стихов про рай с воспоминаниями об аде завершает книгу, раскачивая читателя, как в штормящей лодке, бросая его из стороны в сторону. Все стихотворения про рай начинаются со слов «В раю…», и во всех сквозит тоска по невозможному, но где-то все же существующему. Вот начало нескольких стихотворений, идущих подряд: «В раю время течет в обратную сторону, в прошлое», «В раю секунда счастья на земле обменивается на год…», «В раю часто нечем заняться,..», «В раю люди болеют, как и на земле, но иначе…», «В раю говорят на незнакомых тебе языках, их сотни…», «У многих, кто живет в раю, остались незаконченные дела в аду…», « В раю тоже есть дети…», «В раю великие книги, погребенные временем…», «В раю иногда умирают люди…». Это не все названия, но мы можем наблюдать тенденцию, как стихи про рай коррелируют с предыдущими текстами книги, преломляют через райскую оптику те темы, которые поднимались накануне. Рай здесь не только абстрактный, идеальный, это и теплая страна с солнцем и морем, напоминающая небесный рай. В стране этой сглаживаются углы, решаются проблемы, и возвращаться в ад оттуда не тянет, но приходится возвращаться.

Про ад стихов меньше: «В аду бывают солнечные, наполненные теплом и покоем дни…» Впрочем, это стихотворение – завершающее книгу, и его заключительные строки вселяют надежду.

Ад не изменят несколько солнечных теплых дней.

Но неотличимость ада и рая в такие дни удивляет.

Так как поэт Виталий Пуханов по совместительству – и добрый волшебник, будем надеяться, что мы все окажемся в раю, причем на этом свете.