О ПРИРОДЕ ЧУДА,

ИЛИ ЕШЬТЕ, ПЕЙТЕ ВАШ КИКИЙ

Рецензия на роман Алексея Жаворонкова «Петроградские мистерии» (Москва, «Стеклограф», 2026)

Что же такое, еще раз повторяю, что такое время?

Пока никто меня о том не спрашивает,

я понимаю, нисколько не затрудняясь;

но, как скоро хочу дать ответ об этом,

я становлюсь совершенно в тупик.

Блаженный Августин «Исповедь»

Роман, на первый взгляд состоящий из различных фрагментов, историй, оказывается стройной, крепко сбитой конструкцией, историей о времени и чуде – да, вот так прямо, и не стесняясь пафоса, о времени и о чуде. Книга написана живым языком, общих рассуждений в меру, и они уместны. Сюжет захватывает.
Название «Петроградские мистерии» настраивает читателя на мистический лад, но позже все мистическое, таинственное в романе оказывается более или менее ловкими зловредными фокусами, которые с блеском разоблачаются главным героем, Яковом Броном. Разоблачаются, чтобы в конце концов привести его к тем таинственным пластам бытия, где мистику уже даже совестно называть мистикой, потому как она… да бог знает, что она такое. Никакой сеанс с разоблачением уже невозможен.
Есть мистика экзотерическая, профанная, когда мертвецы выходят из могил и прыгают по кладбищу, что твои кузнечики, а есть мистика, уходящая корнями в античность и доходящая до чего-то вроде науки, которая в своих высших достижениях трудноотличима от чуда. Строгая иерархия таинственного – одна из основных идей романа.
Некоторые исследователи считают культ Прозерпины единственной подлинной религией античности, а все эти Зевсы, Нептуны вроде как были только для того, чтобы Гомеру да Гесиоду было чем заняться. В свое, в античное время элевсинские мистерии слыли тайной, которую нельзя было озвучить, но и нельзя было не знать. Это было правильное положение вещей. В нынешнее время никто ничего не знает, но все только и делают, что говорят о том, что будет после смерти. Заклинают страх? – Возможно! Алексей Жаворонков страх не заклинает, у него получается так, что страх находится на каком-то нижнем, обманном уровне бытия, не имеющем никакого отношения к подлинным областям жизни и смерти. Для того, чтобы избавиться от страха, участники мистерий ели, пили кикий.
Кикий – это нечто забытой рецептуры, вроде как смесь вина и сыра; одновременно и яства, и питье, и закуска и выпивка в одном флаконе, пьянит и трезвит – в общем, единое на потребу. То, без чего мистерия невозможна, в данном случае – это непосредственно текст «Петроградских мистерий».
Действие романа происходит Петрограде и в Москве, соответственно, в двух временных пластах – в 19-20-ых годах прошлого века и в середине нынешнего. Пройдет всего лишь четверть века, и те, кто доживут, а роман обещает нам насчет этого некоторые возможности, смогут оценить, насколько точно передано время, которое в тексте дано курсивом. А вот с прошлым с самого начала все понятно. Количество анахронизмов быстро и безболезненно переходит в качество. Получается, что мы сейчас во временной точке где-то между началом и концом мистерии, но ближе к концу – интересное ощущение. Кстати, рецензия эта предназначена тем, кто находится во времени после прочтения произведения.
Машина времени в романе построена без уэллсовской наивности, она на первый взгляд не противоречит здравому смыслу, а может, даже и законам физики, но последнее – не точно. Машина не воздействует на окружающую, точнее, окружавшую среду, единственное, что хитрый механизм может, – так это позволить оператору видеть, изучать прошлое. Впрочем, к будущему времени романа инструмент исследования уже успел превратиться в дорогостоящую игрушку. Похоже, подступают времена, когда, перефразируя Курта Воннегута, можно будет сказать: «чего бы ни изобретали ученые, в итоге выходит, что они изобретают игрушку». Лучше так…
Построенная машина времени, казалось бы, могла разрешить все исторические вопросы, но Жаворонков трезво понимает все о природе познания. Никакое привнесенное знание ничего не решает ни в науке, ни в религии, все приходится делать самому. И поэтому его героям приходится не увидеть, но прочувствовать время. Единственно важный эксперимент – это эксперимент, проводимый над самим собой. Вскрытие показало, что больной умер в результате вскрытия. Ну, или воскрес – тут кому как повезет.
Для человека с оперативной смекалкой машина времени – тоже инструмент слежки, наружного наблюдения.
По сюжету роману некий Павел Кимов, человек из будущего, наблюдает за Яковом Броном, героем из прошлого. Яков Брон занят расследованиями таинственных событий, Павел Кимов занят расследованием деятельности Якова Брона. И оба, кажется, забыли заповедь царя Эдипа: «Главное в процессе расследования – не выйти на самого себя!».
Яков Брон – комиссар петроградской ЧК, то есть часть силы той, что безо всяких мефистофелевских противоречий творит зло, всему зла и желая. Но в реальности книги все не так – герой честен, справедлив и умен. Чистые руки, горячее сердце, холодная голова. Почему это так?
С помощью машины времени герои проникают в реальность, приметы альтернативности которой тут и там разбросаны по тексту. Яков Брон носит опереточное звание «комиссар ЧК», красные называют себя офицерами, в советской милиции 20-х годов служат лейтенанты и капитаны. Подвыпившая компания идет по улицам Петрограда и горланит, несколько перевирая, есенинские стихи матери, написанные несколькими годами позднее. Для наивных читателей Яков Брон прямо намекает на фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих». Для совсем уж непонятливых – вот вам герои-чекисты. То есть перед нами сбоящая машина времени. А вот Уэллсу мы почему так сразу на слово поверили, что его время подлинное и морлоки где-то в будущем…
А вот «комитетчик» из будущего кажется куда более близким к реальности персонажем, так что, возможно, будущее в романе, в отличие от прошлого, – настоящее, мало того, единственно возможное. В конце концов, жизнь в России должна была нас приучить, что в прошлом тьма, хоть глаза выколи, а в будущее пойди – так отвернись, чтоб не разглядеть. Катит в глаза, как зима стрекозе.
Петроградская часть романа состоит из нескольких эпизодов, в каждом из которых свое собственное время, безусловно, связанное со временем соседних эпизодов, но не факт, что связанное прямо, очевидно, линейно. Разные времена сходятся в одну точку, ту, которая наступит в середине века. И мы где-то на одном из путей в этом саду сходящихся тропок.
Самый таинственный персонаж романа – Степан Чарный, чекист, помощник Якова Брона. Он явно слишком много для второстепенного персонажа знает, всегда появляется в нужное время и в нужном месте, сама фамилия как бы намекает на некие чары, но подлинная роль его не объяснена, он некая фигура умолчания, дающая пространству романа дополнительное измерение. Любое окончательное толкование текста запинается об этого, на первый взгляд, неважного персонажа.
Как и времена, оба главных героя романа сходятся в одной точке, – точнее, Яковы Броны из разных времен сходятся, чтобы узнать себя в Павле Кимове, получаются вполне себе диалектические множественность и единство героев, героя… Роман конструирует своего главного героя, а вот только ли героя, может, еще и читателя? Остается лишь припомнить все варианты прошлых воплощений. Как будто роман – такая развернутая иллюстрация к мысли Платона о том, что всякое знание – это воспоминание.
О чем еще этот роман? По мне так о том, что разрешить загадку бытия и небытия можно единственно каким-то необязательным, личным, частным образом, который имеет значение только для непосредственного участника, подопытного, а для всех остальных всего лишь литература; в лучшем случае литература, в худшем – вера или суеверие.
Таково свойство равно элевсинских и петроградских мистерий, они разыгрываются так, как будто нет никого, кроме человека и его собственной тайны бессмертия.

Нет, теперь еще есть писатель, который мистерии описывает.