Мила Борн
Мила Борн родилась в 1972 году. Окончила Литературный институт им. Горького и ВГИК. Лауреат премии «Антоновка 40+» (номинация «Проза», 2025). Лауреат премии MyPrize (2025). Публиковалась в российских и зарубежных изданиях: «Новая Юность», «Волга», «Зинзивер», «Эмигрантская лира», «Этажи», «Полутона», «Лиterraтура», «Перископ-Волга», «Артикуляция», «Вторник», «Берлин. Берега», «Фабрика литературы», «Литоскоп» и др.
Автор книг «Голодный остров» (2020), «Дети Гамельна» (2022), «Memory postum» (2024), «Голодный остров. Хроники» (2025), «Путеводитель для пленника» (2026). По версии журнала «Зинзивер» объявлена лучшим прозаиком 2021 года.
НЕБЕСНАЯ ЛЕСТНИЦА
Рассказ
Все люди уходят на небо, говорила бабушка. Все без исключения. И голос ее проникал в засыпающее сознание Яши, стелился, как утренний туман по земле и постепенно превращал слова в причудливые, ранее им не виданные образы, размывая границы между сказанным и угаданным в паузах, дыхании, том особом молчании, которое всегда следовало за странными бабушкиными историями.
– Как же они туда поднимаются, бабушка?
Этот вопрос накатывал и отступал в сознании Яши с постоянством прибоя, но понятного ответа он никак не получал. Размышляя об этом, он часами просиживал на покосившемся крыльце их старого дома, разглядывая истекавшее синим небо.
А небо здесь, над деревней, было не просто синим. Как огромный опрокинутый океан, оно было живое, дышащее, изменявшееся каждое мгновение. Облака плыли по этому океану – медленно, так медленно, что можно было проследить путь каждого – как белые овцы, пасущиеся на бескрайних лугах. Время здесь тоже было густым и тягучим, словно мед, стекающий с деревянной ложки. Оно казалось Яше такой же белой небесной овцой.
– По лестнице, как же еще, миленький, – отвечала бабушка.
И ее ладонь, изрытая морщинами, шершавая от многолетней работы в земле, но все равно удивительно теплая и нежная, ложилась на его голову. Это прикосновение было единственным, что удерживало Яшу, не давало оторваться от земли и взмыть вслед за облаками, раствориться в этой манящей синеве.
– И не падают, бабушка?
– Нет, миленький. Там у них перила сделанные. Крепкие перила.
Эти слова катились в сознании Яши, как круглый речной голышок, пущенный по воде. Раз за разом они обрастали все новыми образами и смыслами. Яша представлял себе, что перила должны быть теплыми, непременно теплыми, как бабушкины руки, в которых он дремал зимними вечерами, когда ветер завывал в трубе, а они сидели у старой печки, и бабушка что–то рассказывала ему, рассказывала без конца. Именно такими и должны быть небесные перила, чтобы не страшно было по ним подниматься в бездонную синюю высь.
– А мама тоже поднялась на небо по этой лестнице?
Молчание, следовавшее за его вопросом, было у бабушки особенным. Оно заполняло все пространство между ними, становилось густым, почти осязаемым, как вечерние дымы над рекой. В этом ее молчании жила какая–то тайна – старая, неизбывная, ноющая, как рана.
– Да, Яшенька, – наконец говорила бабушка. – Мама твоя поднялась по лестнице. И теперь – на небе. Она там у них невеста небесная.
Бабушка прижимала Яшу к себе крепче. И он чувствовал, как под ситцевым платьем что-то хлюпает в ее старом теле – неровно, с перебоями, словно старые часы с уставшей пружиной.
Невеста небесная. Слова эти падали в тишину, как яблоки с ветки в глубокий колодец, расходились кругами по воде Яшиного сознания. И вот уже в расширяющихся этих кругах проступал образ матери – призрачный, ускользающий, сотканный из бабушкиных рассказов, гораздо больших, чем его собственные воспоминания. Да и правда, что он помнил на самом деле? Почти ничего. Лишь смутное ощущение постоянного, вседневного присутствия матери – запах особенный, цветочный. И больше ничего определенного. А вот истории бабушки, рассказанные о матери столько раз, что слова истерлись давно, жили, оставаясь реальнее любой реальности, плотнее и осязаемее, чем сама жизнь.
Волшебные богатыри пришли тогда к ним в деревню, рассказывала бабушка. И всякий раз голос ее, такой привычно баюкающий, внезапно приобретал другую, особую интонацию – такую, как будто бабушка начинала петь или читать по какой-нибудь древней книге. Были эти богатыри в высоких сапогах и железных бронежилетах цвета мха, опаленного огнем. Увидели эти богатыри маму и стали зазывать молодую красавицу с собой в дальние края. Стали обещать ей невиданные чудеса и рассказывать, как прекрасно в той стране, где они живут, за горами, за лесами, за пределами обычного мира.
Яша видел этих богатырей по телевизору. Видел и удивлялся. Богатыри эти, обыкновенные в пятнистой форме, с большими черными автоматами и усталыми лицами, совсем не казались ему волшебными. Глаза у них были совсем не сказочные, а настороженные, тревожные, словно они все время хотели совершить что-нибудь нехорошее.
Мама твоя тогда, – продолжала бабушка, – не пожелала пойти с богатырями. Не захотелось ей с ними в их дальние и сказочные края. Спряталась она тогда в темной чаще, и лес поглотил ее, как море поглощает каплю дождя. Рассердились тогда богатыри. Стали ее искать, рыскать по оврагам и балкам, прочесывать каждую тропинку, заглядывать под каждый куст. Но так и ушли ни с чем. Только пыль на проселочной дороге поднялась за ними столбом. Да собаки долго лаяли вслед.
А как только ушли те богатыри, жители деревни сами пошли искать молодую красавицу. Стали они прочесывать темную чащу от края до края, стали перекликаться и звать красавицу, пока не охрипли у них голоса. Отыскали только через неделю, когда уже и надежды у них не осталось никакой. Красавица, как ни в чем не бывало, гуляла по лесной поляне и собирала полевые цветы, складывая их в подол своего платья. Подивились люди на нее, стали спрашивать, что с нею было и как убереглась она от лесных зверей. А красавица посмотрела на них и говорит:
– Теперь я невеста небесная.
Вот и все, что она им сказала. А больше ничего. Голос ее показался людям спокойным, каким-то отрешенным. И они решили между собой, что красавицу, пока она гуляла в лесу, кто-то заколдовал. Да так и не расколдовал обратно.
А через зиму родился Яша. Он, конечно, не помнил этого. Но бабушка рассказывала, что мама приняла его какой-то особой, надтреснутой радостью. Улыбалась, когда брала его на руки. Но сама смотрела все время не на сына, а в небо, словно высматривала там что-то, о чем никому другому не говорила. А бывало, выйдет во двор и стоит там час или два, пока бабушка не утащит ее обратно в дом. Вот так и жили. Но, может, именно тогда мама Яши и приметила ту самую небесную лестницу. И только ждала знака, когда можно будет ей уже по ней подниматься.
И вот однажды проснулась она ранним утром, вышла из дома, пока бабушка и Яша спали, вышла и больше не вернулась. Растаяла, как утренний туман над рекой. Снова пошли ее искать всей деревней. Снова стали прочесывать лес от края до края. Перекликались и звали ее, пока не охрипли у них голоса. И вернулись домой ни с чем, потому что поняли, что не сыщут ее уже никогда. Ведь ушла она туда, откуда не возвращаются. И остался Яша жить вместе с бабушкой в их старом доме на самом краю деревни – там, кончается мир людей и начинается царство леса с дикой ягодой и древними папоротниками, где по ночам кричат злые совы, а днем кукуют невидимые кукушки
Бабушка собирала образ мамы из слов – так, словно вышивала его волшебными нитками по волшебной ткани. Рассказывала, какая мама была красивая и легкая, как пела песни голосом, похожим на журчание талой весенней воды, на звон серебряных колокольчиков, как плела венки из полевых цветов, каждый лепесток выбирая с особенной нежностью, как смеялась, и смех ее разносился эхом по всей округе. В бабушкиных рассказах мама казалась Яше волшебницей – куда волшебнее, чем грозные богатыри. Мама заполняла пространство всей его детской жизни. Она была в каждом движении ветра, качающего занавески на окне, каждом облаке, проплывающем над домом, каждом луче солнца, пробивающемся сквозь листву старых деревьев во дворе. Мама превращалась то в воздух, которым Яша дышал, то в свет, который будил его по утрам, то в дождь, который стучался в окна, то в зимний ветер, который гудел в дверных щелях. Казалось, мама была везде. Но все равно Яше ее не хватало. Он хоть одним глазком хотел посмотреть на свою маму в обычном человеческом обличье, а не в ее многочисленных волшебных превращениях. Вдруг, – думал он, – пока идет время, пока я расту, – мама постареет, и Яша не сможет ее узнать. Или она не сможет узнать его, повзрослевшего. Или вдруг окажется, что невеста небесная так сильно нужна на небе, что оттуда ее не решатся отпустить вниз, на землю, и Яша не увидит ее уже никогда. Или, что самое обидное, небесную лестницу кто-нибудь убрал, и хода по ней от земли до неба больше не существует.
Поэтому Яша решил, что отыщет ту самую небесную лестницу. Что бы ему это ни стоило, отыщет. Временами он стал ходить в лес и искать там заветную мамину лестницу. Ходил по звериным тропам, спускался в овраги, прислушивался к шороху листвы. Может, – думал он, – если найти ее, эту лестницу, я и сам смогу подняться по ней к маме? Но деревенские выслеживали его и всякий раз возвращали из леса к бабушке. То соседка заметит, то пастух с дальних полей приведет.
– Совсем как мать, – говорили в деревне. – Не от мира сего.
И никто из них не мог понять Яшу, никому не открывалась тайна его поисков.
В школу Яшу никто не взял. Деревенская учительница, строгая женщина в очках с огромными линзами, спросила, знает ли он буквы и умеет ли считать. Потом глубоко вздохнула и ответила бабушке, что для Яши потребуется специальный комбинат, потому что обыкновенная школа не сможет дать ему то, что нужно. Тогда бабушка повезла Яшу в районный центр на автобусе. Там они отыскали серый, одноэтажный дом со слепыми окнами и облупившейся штукатуркой на стенах, из–под которой торчало старое кирпичное мясо. В доме жили двенадцать мальчиков, которые Яше не понравились, потому что вели себя очень странно. Один раскачивался на стуле и выкрикивал одно и то же слово, но какое, было не разобрать. Другой разговаривал с кем-то, кого Яша не видел. Он спросил, видит ли его бабушка. Но и она не видела никого. Третий прятался под кроватью и не хотел выбираться оттуда даже на обед. Воздух в комбинате был вязким и вонючим, словно студень, пропитавшийся запахом лекарств и грязного белья. Яше нечем было в этом месте дышать. И потому, когда бабушка собралась уезжать обратно домой, он разревелся так сильно, что ей пришлось возвращаться. Она сжала Яшину руку крепко–крепко и, не дождавшись, когда в комбинате наступит ужин, увезла своего внука домой.
– Будешь жить со мной, – твердо сказала она, когда они снова оказались в своем старом доме. – Сама тебя воспитаю, сама всему научу.
И к Яше ввернулась его прежняя спокойная жизнь – бабушкины рассказы и невидимая, живущая в ее историях мама.
А потом бабушка заболела. Сначала она просто стала медленнее ходить, словно болезнь все сильнее и безжалостнее наваливалась на нее и мешала жить бабушке так, как прежде. Потом она перестала выходить из дома во двор, где она когда–то копалась на грядках, выращивая овощи для них с Яшей. Грядки стали зарастать травой. Яша пытался, как мог, заменить бабушку. Но он не не знал, где сорняки, а где полезные растения, и все путал. А потом бабушка слегла совсем и больше не поднималась со своей кровати, медленно усыхая, как осенний плод. Лежала неподвижно под одеялом и зачем–то смотрела через окно в небо – точь-в-точь, как когда-то смотрела мама. Может, – думал притихший Яша, – и она теперь ищет небесную лестницу, и она собирается уйти от него? Но почему? Разве ей с Яшей было плохо? Разве он сделал не так?
Он не хотел, чтобы бабушка тоже ушла по небесной лестнице. Кормил ее с ложечки, как когда-то и она кормила его – осторожно, чтобы не расплескать горячее, чтобы не обжечь бабушку. Вытирал уголки ее рта полотенцем. А потом садился рядом на табурет и так же, как когда-то она, начинал рассказывать бабушке истории. Яша не знал, хорошо ли у него получается, и верит ли бабушка в его истории. Но он очень надеялся, что верит и, в конце концов, останется с ним.
Однажды бабушка уснула и больше не проснулась. Утром Яша попытался ее разбудить – звал, кричал на нее и даже изо всех сил ущипнул бабушку за руку. Но у него ничего не получилось. Тогда он сел рядом с бабушкой, свесив ноги с высокого табурета, и стал постепенно привыкать к тому, что она все-таки ушла.
Теперь Яша остался совсем один. Он нагрел воду в большой кастрюле, пока она не стала теплой и приятной. Потом снял с бабушки ветхое, давно латанное платье, обмыл ее – бережно, нежно, как это делали старухи в деревне – тряпкой, смоченной в теплой воде, как и она омывала его, когда он был маленьким. Теперь и бабушка стала маленькой – такой легкой, что была похожа теперь на залетевшую в дом случайную бабочку-капустницу, замершую от страха. Яша обтер ее сухим полотенцем. Еще раз проверил, ничего ли он не пропустил. Расчесал седые и редкие бабушкины волосы ее старым, любимым гребнем с наполовину отломанными зубьями. Потом достал из шкафа чистое, праздничное платье на подоле и надел на податливое бабушкино тело.
За все это время Яша не заплакал ни разу. То ли ему было не до этого, то ли он уже понимал, что собирает бабушку в дальнюю дорогу, перед которой он и жалел ее, и не понимал, как она, едва передвигавшаяся по дому, сумеет теперь взобраться на свою небесную лестницу, как одолеет ее до конца. Он расправил ей платье, сложил, как положено, руки на ее исхудалой груди. Потом лег рядом рядом с ней, как ложился в детстве, когда ему было страшно или грустно, и всю ночь напоследок утешал бабушку своими рассказами – про лестницу в небо, про невесту небесную и про то, как они все когда-нибудь встретятся там, где нет ни болезней, ни слез, ни разлук, а только вечная радость и по кой. Слова его плыли в темноте, как будто соединяли миры – тот и этот, мир живых и мир мертвых. Яша говорил, а сам чувствовал, как истончается граница между ними, как становится проницаемой, проходимой, и ему казалось, что он уже почти видит ту сторону, почти знает, где искать ему небесную лестницу.
…Утром, когда первый свет стал пробиваться через сомкнутые на окне занавески, Яша понял, что бабушку нужно отнести в лес. Туда ушла мама, когда отыскала лестницу. Там должна отыскать ее и бабушка. Это казалось Яше правильным. Завернул бабушку в старое зимнее одеяло, пахнущее еще уютом их общей жизни, и потащил. Бабушка была легкой, почти невесомой. Но путь до леса все равно показался ему бесконечным. И хотя лес был совсем недалеко, за огородами, время растягивалось, как резина, и каждый следующий шаг давался Яше со все большим трудом. Земля словно притягивала его к себе и не хотела отпускать бабушку.
Он выбрал самую светлую поляну, уже залитую утренним солнцем, где росло много диких трав и невзрачных, но радостных цветочков – бабушкиных любимых. Уложил ее там на мягкие и скрипучие стебли трав.
– Ты теперь тоже ищи эту лестницу, – сказал он бабушке. И голос его не дрогнул, а прозвучал уверенно, твердо. – А когда найдешь, позови меня. Я услышу тебя и приду. Потому что незачем мне оставаться тут одному.
На мгновение ему показалось, что бабушка ему чуть заметно кивнула и согласилась. Яша постоял еще немного, глядя на нее, лежащую среди цветочков, такую спокойную, аккуратно причесанную и даже, кажется, чуть-чуть улыбающуюся. Потом развернулся и пошел, не оглядываясь, домой.
На следующий день к нему пришел участковый Семеныч – добрый мужик с больными, вечно слезящимися глазами, который всегда здоровался с Яшей на улице иногда угощал конфетой. Теперь он показался Яшей каким-то озабоченным и серьезным. Дальше двери в дом не пошел, а все расспрашивал Яшу про бабушку – мягко, осторожно, как будто боялся что-то в их доме разломать. Мальчик рассказал все, как было: что бабушка умерла, что он обмыл ее и отнес в лес, поближе к небесной лестнице, чтобы путь бабушки был короче, чтобы ей легче было найти дорогу в небеса. Рассказывал он подробно и не понимал, почему участковый смотрит на него каким–то остановившимся взглядом и как будто не может чего–то окончательно понять.
После этого пришли еще люди, много людей в форменной одежде, с серьезными лицами и бумагами. В отличие от Семеныча, они ходили по дому, заглядывали в углы, фотографировали, записывали, переговаривались между собой вполголоса. Потом одна женщина в халате поверх пальто села перед Яшей на корточки и уверенно взяла его за обе руки, посмотрела очень внимательно ему в глаза и сказала, что бабушку похоронили. Слава богу, по-человечески. А как же это, по-человечески? – со страхом подумал Яша. – Значит, закопали ее в землю? И она не нашла свою небесную лестницу? И никогда уже теперь не встретится с мамой? Яша горько заплакал.
– Не надо плакать, – сказала женщина в халате. – Все люди умирают, и мы умрем. Ты должен это понять.
И повезла она Яшу в комбинат. Не тот, где они уже были с бабушкой, а другой, специализированный, для таких случаев, как у Яши.
Специализированный комбинат находился совсем далеко – в городе. Ехали долго, в специальной машине, где к окнам были приварены продольные и поперечные прутья. Яша смотрел на проплывающий за окном пейзаж – поля, леса, незнакомые города, деревни. И все казалось ему теперь декорацией, картинкой, нарисованной в каких-нибудь детских книжках, которые Яша так и успел научиться читать.
Новый комбинат оказался больше, чем прежний – многоэтажный, с парком и даже качелями. Но все в нем было мрачно и серо. Яшу обрадовало одно: мальчики там были совсем не похожи на тех, что он увидел в райцентре. Они играли друг с другом, носились по коридорам и ходили гулять. Один только был не похож на всех остальных – Матвейка. Маленький, болезненно бледный, как восковая свеча. Глаза у него были огромные, темные, словно черные дыры. Матвейка почти все время молчал, как будто знал что-то такое, но ни с кем этим не делился. Иногда он внезапно падал, словно кто-то брал и отпускал без предупреждения невидимые нитки, на которых держалось его тело. Распластавшись на полу, он начинал трястись. Глаза у Матвейки закатывались так, что виднелись только белки, пугающе белые, как у мертвой рыбы. Руки и ноги его дергались, а изо рта начинала идти пена – белая, пузырящаяся, отвратительная настолько, что все дети обычно отворачивались. Взрослые суетились вокруг Матвейки, переворачивали его, как блин, с бока на бок, подкладывали что–то под голову и держали крепко, пока его не переставало трясти. Дети, которые жили в комбинате уже давно, говорили, что Матвейка – совсем не жилец и до весны вряд ли дотянет. Яша не совсем понимал, что значит «совсем не жилец», и потому все время думал, что в этом холодном и мрачном доме Матвейка планирует жить не долго, что у него есть шанс отсюда уйти.
Другие дети тоже, наверное, подозревали о Матвейкиной исключительности, и поэтому не хотели заводить с ним знакомство, образовывая вокруг него невидимый круг отчуждения. И только Яша не боялся маленького Матвейку. Он садился рядом с ним на скамейке во дворе, когда комбинатных водили гулять. Садился близко – так, что их плечи соприкасались, и начинал рассказывать – про себя, про маму-невесту, которая всегда рядом, хотя никто ее и не видит, про бабушку и небесную лестницу, по которой можно взобраться туда, где не будет больше ни страшно, ни больно. Матвейка слушал его, сидя неподвижно. И иногда едва заметно кивал. А случалось, что и улыбался краешком бледно-синих, словно замерзших губ.
– А по ней и правда можно попасть на небо? – спросил Матвейка однажды, но так тихо, что Яша едва расслышал его.
– По лестнице?
Матвейка кивнул.
– Конечно! – ответил Яша решительно. – Только нужно ее отыскать.
И он вспомнил вдруг про бабушку и про то, как чужие люди закопали ее в землю, так и не дав отыскать свою небесную лестницу.
В темных глазах Матвейки промелькнуло что–то ожившее.
– А я сумею ее отыскать? – заколебался Матвейка.
Яша долго посмотрел на него. Вспомнил, как дети говорили, что Матвейка не сможет дотянуть до весны. А значит, времени у него уже нет, может и не успеть. Яша наклонился к нему, взял за руку и легкой, некрепкой своей силой сжал его пальцы.
– Не бойся! Я тебе помогу.
И вот тогда Яша стал искать. Изучил все лестницы в комбинате и вокруг него, пожарные – ржавые, холодные, строительные – алюминиевые, легкие, приставленные к стенам, даже маленькие стремянки, на которых няньки мыли высокие окна комбината. Но ни одна из них не была похожа на ту, которую он пообещал Матвейке. И все-таки в комбинате нашлась одна особенная – пожарная лестница. Она была спрятана за старыми, большими деревьями и тянулась по задней стене комбината до самой крыши здания. Внизу, у самой земли, лестница была недоступной. Вплоть до второго этажа ее заварили толстым железным листом, чтобы никто из любопытных не пробрался. Поэтому залезть можно было либо с помощью специального приспособления у пожарных, либо перепрыгнув на нее из окна туалета на третьем этаже. Окно, правда, было загорожено решеткой. Но Яша проверил и обнаружил, что решетка оказалась дряхлой и совсем расшатанной. Однажды он потянул ее на себя, и решетка, злобно заскрежетав, поддалась и отделилась от окна с одного бока. Тогда он запрыгнул на подоконник и в освободившееся пространство просунул руку. С интересом потрогал лестницу. На ощупь она оказалась обыкновенной, сделанной из железа, при этом скользкая и немного обледенелая от мелкого ноябрьского дождя. Поперечные перекладины были приварены к толстым вертикальным трубам и казались надежными. Яша посмотрел вниз, на мокрый, потрескавшийся асфальт. Потом поднял голову и посмотрел вверх. Такой длинной лестницы он в своей жизни еще не видел. Она уходила на крышу – так высоко, что Яше подумалось, что и не на крышу вовсе, а гораздо выше и этого дома, и других домов.
Во время общих прогулок он стал украдкой убегать на задний двор комбината и, задрав до невозможного голову, подолгу рассматривать заветную лестницу. Раз за разом, прикидывая ее длину, он думал, что где-то там, в конце этого пути, на небе, граница между мирами, как и говорила бабушка, истончится, станет прозрачной, и он наконец увидит то, что когда-то увидела его мама, с теплыми, как бабушкины руки, перилами. Он планировал каждую деталь: когда лучше пойти, ночью, конечно, когда все спят, как выбраться из спальни, насколько тепло одеться, потому что и ночь, и поздняя осень, и что взять с собой. План судорожно дозревал в его голове, обрастая подробностями и становясь с каждым днем все более реальным и осязаемым.
И вот однажды он понял, что время пришло. Тихо, почти бесшумно встал с койки и разбудил Матвейку.
– Пойдем, – прошептал он в темноту, едва слышно, боясь разбудить других детей.
Не сопротивляясь, Матвейка встал. Потер заспанные глаза, пытаясь сонным сознанием нащупать, куда и зачем его тащат. Потом разглядел в темноте Яшино лицо, все понял и стал решительно собираться. Они поднялись на третий этаж здания и неслышно скрылись за дверью туалета. Яша помог Матвейке забраться на подоконник и пролезть через решетку на пожарную лестницу. Сам, цепляясь за железные прутья и трубы, выбрался следом.
Снаружи сильно трепало ветром. Было холодно. Яша снова зачем–то глянул вниз. Теперь там уныло лил тусклый желтый свет одинокий фонарь, приспособленный к балке высокого забора. В его свете мелко мело, и дождь, незаметно превращавшийся в хрупкий, колючий снег, уже белил на неровных краях асфальта голую землю. В воздухе пахло чем-то острым, смешанным с палой, наполовину сгнившей листвой.
Из темноты тревожно позвал Матвейка. Яша поднял голову и посмотрел в небо. Узкая лестница убегала куда–то в небесную черноту, а в самом ее начале висел, обхватив железные прутья, Матвейка. Яша подтянулся поближе к нему, помог Матвейке встать ногой на перекладину лестницы и закрепить положение руками. Мальчик был легким, словно птица с полыми костями. Его одежду трепало ветром, и казалось, зазевайся он хоть на секунду, ветер тут же подхватит его и унесет в свою черноту.
– Держись крепче! – крикнул ему серьезно Яша. – Очень крепко держись!
Тот, приклеившись взглядом к Яше, смотрел на него с животным ужасом.
Наконец они ухватились оба за поперечные прутья лестницы и медленно стали подниматься вверх. Однако каждая перекладина давалась им обоим с трудом. Лестница была узкая, а обледенелые продольные балки замораживали пальцы рук до бесчувствия. Окно туалета на третьем этаже осталось уже где–то внизу, и теперь самым близким к ним была только безразмерная стена здания, испещренная тут и там большими щербинами. Матвейка взбирался медленно. Яша видел, как он сильно боится, и потому дрожит. Самому ему тоже было страшно. Но он гнал от себя эти мысли, стараясь больше думать не о том, что оставалось внизу, а о том, что будет там, наверху. Однако, чем выше они поднимались, тем раздраженнее и злее казался ветер. Он спутывал волосы, лез за шиворот и рвал одежду. Яша, поочередно перехватывая поперечные прутья лестницы, взбирался вслед за Матвейкой, готовый, если что, в любую секунду подхватить его тщедушное, легкое тело. И когда ему казалось, что они оба были уже на середине пути, Матвейка вдруг остановился. Застыл, перегородив путь и Яше. Тот почувствовал это раньше, чем даже разглядел в темноте. Быстро вскинул голову и напряженно смотрелся в темноту.
– Что? – закричал Яша испуганно и громко, инстинктивно выбросив руку вверх, чтобы придержать мальчика.
Но Матвейка не ответил из темноты.
– Что с тобой? – еще громче крикнул Яша и перехватил как можно выше ледяную продольную трубу лестницы.
Маленькое, скорчившееся, как в судороге, тело Матвейки замерло и как будто повисло на перекладине лестнице. Яша проворно, как только мог, дернулся к нему и изо всех сил вытянул навстречу спасительно руку. Но Матвейка, перевалившись через железный прут, вдруг забился на нем в нежданной и сильной судороге.
– Матвей! – яростно заорал Яша, пытаясь ухватить его за трясущиеся в воздухе ноги. Но маленькое, отвратительное бьющееся в судороге тело, не поддавалось. В какой-то момент Яша поймал его наконец за ботинок. Но тот, так и не зашнурованный Матвейкой во время ночного спешного сбора, тут же соскочил с ноги мальчика и стремительно ухнул вниз. Яша перехватил еще одну перекладину, подтянулся рукой и снова задрал голову вверх. Но было уже слишком поздно. Матвейка вдруг крылато раскинул руки, тяжело и странно посмотрел на Яшу и, оттолкнув его со своего пути отяжелевшим и лишенным сопротивления телом, полетел.
Яша замер, не в силах пошевелиться, как во сне, когда хочешь бежать, но ноги ватные, совсем не твои. Он только слышал – через метущий мелким снегом упрямый, не знающий никаких границ, ветер – глухой и страшный удар внизу, на асфальте. Мгновение, бесконечно мучительное и долгое, он просто стоял, вцепившись пальцами в лестницу, прижавшись к ее трубе. Не веря в только что случившееся. Не понимая. Не жилец, не дотянет до весны, – предательски выскочило опять из его сознания. Яша растерянно посмотрел вниз. Но кроме черноты ночи ничего не увидел. Потом прокатился взглядом вдоль стены, остановившись на единственном в ней окне туалета, через которое они вместе выбрались на пожарную лестницу, посмотрел и понял, как это теперь далеко, как недостижимо для возвращения, для подлого бегства. От отчаяния он заплакал. Но не так, как делал это обычно – жалостно и тихо скуля, а с какой-то внезапно вырвавшейся из него яростью, сопротивлением против того, что сейчас, в этой колючей ночи, он жертвенно висел на ржавой лестнице и не мог больше двинуться ни вверх, ни вниз. Только кто же на самом деле знает, как устроены дороги между мирами? Что переживают те, кто взбирается по своим небесным лестницам с теплыми перилами? Может, они и не теплые вовсе? Может, они и есть такие, как теперь – мокрые, ледяные, каждый миг угрожающие сбросить тебя с высоты? Яша сжал зубы. Ну уж нет. Нет. Он должен будет добраться до конца. Теперь обязательно должен. За себя, за бабушку, за всех тех, кто ищет свою небесную лестницу и никак не может найти.
Он стал карабкаться снова. Все выше и выше, превозмогая страх, который, как нестерпимая рвота, поднимался в нем волнами, липкий, холодный, парализующий. Заледеневшие руки дрожали, ноги соскальзывали с железных перекладин, оставляли на ладонях ссадины и ржавые следы. Он с отчаянием начинал думать о бабушке, которую закопали в землю, и о Матвейке, который тоже вернулся к земле. Но тут же запрещал себе думать об этом. И тогда начинал думать совсем о другом – о том, как бабушка говорила ему про крепкие перила небесной лестницы, сработанные самим господом. И тогда к нему начинала пребывать сила. И он говорил себе, что дальше будет теплее, дальше все изменится. Нужно только дотерпеть. И когда он доберется до неба, его встретят там и мама, и волшебные богатыри.
Еще ступенька. Еще одна. И еще. Наконец цепкой, доведенной до исступления кошкой он зацепился за мокрый и скользкий рубероид, подтянулся из последних сил и в невыносимой, смертельной усталости лег животом на плоскую поверхность крыши. Над ним бездонно дышало бескрайнее небо – такое огромное, такое близкое, что, ему показалось, можно дотянуться и потрогать его черноту.
И тут он увидел ее.
Лестницу.
Настоящую. Не такую, как пройденную им – железную, ржавую. А настоящую. Небесную. Она была именно такой, какой он всегда ее себе представлял, о которой ему рассказывала бабушка, которую он видел в своих снах. Она начиналась прямо от края крыши и уходила куда-то в невидимую высь. Двенадцать ступеней. Он сразу их пересчитал. Прямо как мальчиков в первом комбинате. Случайное совпадение? Нет, в этом мире случайностей не бывает. Все связано между собой, причина и следствие, живое и мертвое, небо и земля, злое и доброе. Все связано невидимыми нитями, все имеет смысл, даже если мы не всегда его понимаем.
И Яша ступил на первую сверкающую ступень своей небесной лестницы. Она была теплой, как бабушка и сказала. Приятное, живое тепло разливалось по телу от этого прикосновения, прогоняя холод ночи, страх – все, кроме радостного ожидания.
На второй ступени он различил в сиянии маму. Она стояла там и вправду как настоящая невеста, в длинном белом платье из какой-то прекрасной и неземной ткани, которая колыхалась на ветру, хотя ветра не было. Мама улыбалась ему той самой улыбкой, которую Яша помнил по единственной выцветшей фотографии, что висела в рамочке на стене.
А на других ступенях были они, богатыри из бабушкиных рассказов. Только теперь Яша прозрел истину, увидел их настоящими, без искажений страха и непонимания. Но вместо бронежилетов и оружия у них были огромные белые крылья – такие, какими рисуют на Земле крылья ангелов. И от этих крыльев тоже исходило такое тепло и такой свет, что Яше захотелось раствориться в нем, слиться, стать его частью, навсегда забыть про холод, боль, страх и одиночество. Богатыри хлопали своими большими крыльями и звали Яшу к себе:
– Иди. Иди! Здесь хорошо и спокойно. Здесь твой дом.
И он пошел.
Сделал шаг. Потом еще один, поднимаясь все выше, выше. И с каждым шагом ему становилось теплее и радостнее. Тело его было невесомым, словно он и правда превращался в облако и медленно скользил по бесконечной лазури неба.
– Я дома, – прошептал Яша. – Я наконец-то дома.
И растворился в свете.
