БОЛЬ СОЛДАТА

Только под вечер дед Наум вернулся домой.
Был он худ и сморщен. Одет в изжеванный пиджачишко защитного, по его мнению, цвета и в линялые, прежде синие брюки с пузырями на коленях.
Нетвердые шаги довели деда Наума до тумбочки с узорчатой бумажной салфеткой. Она стояла в изголовье кровати, застланной по-солдатски «конвертом».
Дед привалился к жесткой подушке, подумал вполсилы: сколько годочков ему уже настукало? Пятьдесят пять, угадал правильно. И полулежа отстегнул медали. Поднес их к близоруким глазам, будто уверялся в полной сохранности своих реликвий. «За отвагу». «За боевые заслуги». «За оборону Сталинграда». И ему казалось, что вместо медалей он видит старшину Коркина с разодранным в крике ртом. Видит, как этот крепыш в заляпанных глиной кирзачах вымахнул на бруствер траншеи, замер там на какое-то мгновение и побежал, оскальзываясь, вместе с другими автоматчиками по вспаханному дождем полю. А он, Наум, прильнул к станкачу, наслаивает очередь на очередь и за грохотом пулемета не слышит невнятного бормотания «Юнкерса». Не слышит... И перелом жизни, по самому хребту. Контузия оглушила его, одарила немотой и дрожью пальцев. И, значится, по прибытии домой, в Киренск, ружье на гвоздь, а в тайгу лишь за кедровым орехом.
Со временем речь и слух вернулись к нему. Живи и радуйся! Но как жить, чему радоваться, когда по зловредным языкам растекается молва, что беспрестанная дрожь его пальцев вспоена не взрывной волной, а милашкой-граммуличкой. Обзаведись даже медицинским справочником, не докажешь молве свою правоту: пущена неведомо кем, сила в ней убойная, и излету ей нет. Вот и бубни, принимая стаканчик, про «жизнь огорченную». Даже сегодня, в День Победы, в день рождения своего, когда, притертый к графинчику на праздничном столе, он полнил рюмочку, не обошлось без этого. А отвратная же работа – оправдываться, виноватить бомбу и, горячась, под ухмылки и реплики собутыльников реабилитировать сподручницу-белоголовку.
– Я это... с ней накоротке, паря. Не наркомовская норма... это... меня шибает по пальцам-гулянцам. А контузия, мать ее!..
– Конечно, контузия, дед Наум. Конечно!.. Если трахнуть разок бутылем по темечку, будет тебе и контузия.
– Ну и дурак ты, Васька! – Дед Наум за рюмку, как за последнюю обойму. А медали его – усердно позванивать, словно вели перебранку с насмешником. – Иди в военкомат. Там тебе майор Степанов растолкует, как справно воевал сержант Гольдин, Наум Давидович.
Васька тыркнул деда Наума в ребро, сказал назидательно:
– Сержант Гольдин, как мне известно из особых источников, справно бегал от фрица. До самой Москвы. Чтобы на октябрьские покрасоваться на параде. У Сталина на виду.
– Про Сталина не скажу. Чего это ему уличать меня на параде. А вот насчет «бегал»... Тебя бы, дуролома, не на танцы-гулянцы, а туда, в сорок первый.
– Сам сиди там. И не высовывайся.
Васька любил представлять себя стратегом, умеющим разбираться в оперативных оплошностях начального периода войны. За эти ошибки он и кроил деда Наума, будто именно он, сержант Гольдин, личной волей своей разоружил старую линию укрепрайонов, передвинул ее к новым границам, к неподготовленным для обороны рубежам, и тем самым дал возможность немцам докатиться до белокаменной.
Дед Наум скорбел от таких слов. Не Главком, пулеметом командовал.
– Смотри сюда, Васька! – Он хлопнул себя по груди. – Вот! Это... «Отвага». Не за красивые глаза, да! Мне ее тогда, в отступлении... А медаль образца сорок первого года... Эх, ма! Не твоя даровая брызгалка – «Двадцать лет Победы...»
Дед Наум гневно подрожал руками у лацкана чужого пиджака. И сорвал бы медальку, родом из 1965 года, если не привитое сызмальства уважение к награде.
– Не кипятись, отец. – Васька отвел его руки к графинчику. – Прими стопоря. Полегчает…
Может, и впрямь полегчало деду Науму от привычной рюмочки. Может, полегчало от столь же привычного перезвона медалей. И он, закусив маринованным грибком, повторил:
– Иди в военкомат, дуролом. Там тебе растолкуют.
– А мы и без военкомата. Здесь. Возьмем да проверим Наума Давидовича.
Васька провел зажелктым от табака пальцем по медалям деда. Но они глухо молчали. Не отзывались переливчатым звоном на странную ласку.
– Ишь ты, здесь, – дед Наум выволокся из внезапного недоумения. – Войну, что ль, организуешь? Ну и Гитлер!
– Войну – не войну. Но маленькое сраженьице гарантирую. Понимаешь... – Васька привлек деда Наума поближе к себе. – К нам, понимаешь, комбинатчикам бытобслуги важнец-бумага пришла. Из Иркутска. Будем шить шубы из собачьего меха.
– Ну и шейте. А сражение твое причем?
– Не допонимаешь! Материала-то нет! Жди его с нарочным. Когда еще прибудет. А план уже спустили. Дошло? Не-а? Да что тут непонятного? Этот «материал» бегает по нашим улицам в неограниченном количестве. Бери тулку и устраивай себе великий отстрел собак.
С некоторой брезгливостью дед Наум высвободился от Васькиного захвата.
– Ты это брось! Не на танцах-гулянцах, паря.
– Э-э, выходит, слаб ты на кишку, сержант Гольдин, Наум Давидович.
– Я, бывало, на медведя ходил.
– А кто у нас не ходил на хозяина? Поговори, так каждый, оказывается, ходил. Включая и безногого Силыча.
– Да ведь это... ноги свои он потом захоронил. Под Берлином. А медведя мы с ним...
– Ладно, отец. Медведя... Чего же ты тогда собак испугался? Блохастые твари, заразу разносят, гигиену нам разрушают. Пристрелить их – это чистый навар для общества. – Васька обернулся к соседу по столу. – Правильно, а? Петро!
– Сто процентов, – отозвался Петр. И тут же, залив свои «сто процентов» горячительным градусом, добавил: – Но не на его двор твои уговоры. Руки у него трясутся.
– Это ты брось! – возмутился дед Наум. – Я на фронте, когда затишье, в снайперы перебирался из максимистов.
– Вот и покажи нам, отец, – горячо сказал Васька, – сержанта Гольдина. Любо посмотреть на него в справном состоянии. А дедом Наумом потчуй посля, за белой-разливной, картошкой в мундире и малосольной кондевкой.
У Наума Давидовича подсластилось под сердцем. Он себе летуче понравился: этакий живенький, бравонький, легкий на подъем. Встал над столом, уронив вилку с фаянсовой тарелки на пол.
– Ну как?
– Огурчик!
Солнце стлалось у самого горизонта. Полыхающее, высвечивало дальние пятистенники.
Они завернули к Ваське, за ружьями. И направились к стародавней помойной яме, облюбованной бродячими собаками. Как мнилось деду Науму, и собаки должны были воспользоваться выгодой от повсеместного пиршества. Однако не домыслил: отбросов сегодня куда больше, чем обычно. Вот бездомное племя и не растеклось по задворкам, а стягивалось сюда, к мусорной куче, на дурманные запахи.
Васька торкнул деда Наума локтем в бок.
– Сколь ходового материала, а?
Дед Наум, ощущая сосущую пустоту под ребрами, взвел курки. Взгляд его остановился на каком-то чахоточном кобеле.
Но Васька удержал дедовы стволы крепкой рукой кожемяки.
– Ты на шкуру глаза разувай. На шкуру. А у этой твоей псины – шкуры, как от козла молока. Вон, погляди, правее. Ценная шкура пасется.
– Сучку нельзя! – мотнул головой дед Наум. – Рядом с ней – ишь ты! – сосунки балуют.
– Ты это брось, отец. Сосунков жалеть, доху не кроить.
– Сучку нельзя!
– Э-э, дед Наум, – с сожалением протянул Васька. – Выдохнулся из тебя сержант Гольдин. Слеза в глазу, слюна во рту, в душе маразм да трусость.
– Не шали! Я тебе не мальцы-гулянцы, окстись, пакостник...
Дед Наум вновь поднял двустволку. Притер ее к плечу. Охватил прыгающим пальцем спусковой крючок. Повел ружьем вдоль добротной шкуры, вывел к вопросительно повернутой к нему мордашке. Выцелил зрачок. Но этот зрачок, живой, с материнской теплынью, затянутый мутной поволокой, как бы наплывал, разрастался в озеро, полное добра и света. И мушка отказалась служить, запрыгала, точно контузия, искалечившая его, затронула и ее тоже. Неприятная оморочь окутала его мелким ознобом, предрекая нечто уже знакомое и оттого страшное. Что? Дед Наум не успел осмыслить это «что», как гуттаперчевые пробки, исчезнувшие из ушей, снова заполняют их, пресекают потявканье щенков и злое урчание облезлого кобеля. Последнее, что он услышал, это:
– В Ташкенте ты воевал, дед Наум, а не...
Выстрела он не услышал. Но увидел, как пламя вырвалось из Васькиного ружья, и мохнатая тунгуска дернула головой, вываливая из расколотого черепа серых мозговых червей вперемежку с кровью.
– Не балуй! – вскричал дед Наум, не слыша собственного голоса.
Тулка, выбитая из рук Васьки старым солдатом, воткнулась стволами в помойную яму. Васька шагнул было к ружью, но, растеряв в резком движении всю свою хмельную отвагу, нерешительно оглянулся. На него угрюмо смотрел сдвоенный зрачок «бельгийки». Дед Наум, бывший сержант Гольдин, готов был стрелять.
... В День Победы, в день собственного рожденья, когда весь Киренск в этот вечерний час хороводил в пиршественном раздолье, дед Наум сидел дома один, прислоняясь к жесткой подушке. Наушники, подвешенные над изголовьем кровати, были для него немы. Хриплому голосу московского диктора не удавалось пробить пробку глухоты.
Дед Наум вновь пристегнул к изжеванному пиджачку защитного, по его мнению, цвета свои награды и, поднявшись с одеяла верблюжьей шерсти, медленно пошел к двери, так и не услышав желанного перезвона медалей. Пошел на улицу, туда, где в зарождающихся сумерках дожидались его осиротевшие щенки.
А вдогонку, когда он захлопывал за собой дверь, пулеметными строчками ударило из наушников:

«Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли, не долюбив,
Не докурив последней папиросы».

Но эти пулеметные строчки были выпущены уже после боя, просто ради того, чтобы салютовать победе. И они прошли мимо деда Наума, бывшего сержанта Гольдина, пулеметчика-максимиста.

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ ПОБЕДЫ

9 мая 1995 года нас, резервистов израильской армии, подняли по тревоге. Пару минут на сборы, и валяй на окраину Шхема, по-библейски – Наблуса, в оцепление буйного лагеря беженцев Балата. И отдали разумный для наблюдателей из ООН приказ: не стрелять ни при каких условиях, чтобы не было международного скандала. Разве что… если прямая опасность для жизни.
Вот и стоим, мужики солидного возраста, в оцеплении, не стреляя. В руках американский автомат М-16, в подсумках пять магазинов с боевыми патронами и гранаты со слезоточивым газом. В мозгах черт знает что, в смеси из двух языков – русском и иврите.
А там внутри, за входными воротами, согласно оперсводке, скрывается террорист-убийца. Таится среди толпы, направляющейся на работу в Тель-Авив.
На выходе из ворот каждый усатенький предъявляет удостоверение личности майору Пини, командиру отряда резервистов. Получив добро, садится в израильский автобус и вперед с песней – за трудовым шекелем. Скопишь на калым – сторгуешь жену, скопишь еще – прикупишь вторую. Одна стирает, вторая готовит, подкапливай башли на третью.
Мечты-мечты – успокоение души...
И вдруг...
Очередной-усатенький, крылышки на пятках, тыркнул головой майора Пини в грудь, документов не предъявляя, и побежал-полетел заре навстречу. А где эта заря обретается? Ну, разумеется, – у меня за спиной.
Ку-ка-ре-ку!
Шесть часов утра. Глаза слипаются. Спать хочется. Но нет!
– Держи его, держи! – орут от ворот. Да и по всей цепи. Мне орут, догадываясь: террорист правильное направление взял – на меня. Выцелил самого низкорослого, ну и ставит ноги на прорыв.
Хрена удержишь его: битюг!
Стрелять нельзя.
Кричу: «Стой!»
Мой акцент – для него лишнее раздражение.
– Катись туда, откуда пришел! – в бешенстве отвечает он на том же иврите. И выхватывает нож.
Мой боксерский кулак непроизвольно метнулся к цели. И в лоб. Как быку. Справа. Встречным.
Потом усатенького грузили, против воли, в «черный ворон»...
А я отстраненно наблюдал за происходящим, потирая распухшие пальцы, и вслух поминал нехорошими словами расколотые костяшки ударного кулака.
Профессор ринга, а забыл первобытное правило: боксом разумнее заниматься в кожаных перчатках.

ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ ПОБЕДЫ

Случаются и чудеса в нашей жизни. В 2005 году журнал «День и ночь» принял к публикации мою документальную повесть «Феномен образца 1941 года», не пропущенную в печать цензурой начала семидесятых, о уникальном герое Великой Отечественной войны глухонемом от рождении сибиряке Никодиме Корзенникове, защитнике блокадного Ленинграда. Мне подумалось: может, и другой документальной повести о полковнике Каверине, прорвавшем блокаду вскоре после того, как смертоносное кольцо сомкнулось вокруг Ленинграда, откроется зеленая улица. Некогда эту повесть «И заговорило белое безмолвие», мемуарного толка, написанную от лица полковника Каверина – литературная запись моя, я сдал в московское издательство «Воениздат», но она так и не была опубликована. Почему? Из намеков доброжелателей я понял: именно потому, что этот подвиг советских солдат как бы засекречен, огласка вызовет нежелательное брожение в массах. Так ли или не так, но повесть к читателю не попала и мне остается только вспоминать о походе в «Воениздат».

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ПРОРЫВ БЛОКАДЫ

«Как было, так и написал!» – с этими словами в уме и рукописью документальной книги в портфеле, где лежала и «запрещенная к вывозу в Израиль» бутылка бальзама, 20 марта 1972 года, часа через два после проводов Сильвы, я поднимался по лестницам «Воениздата» в кабинет полковника Дьяченко.
На каждом этаже, чтобы не сочли за вражеского лазутчика, я демонстрировал пропуск, выправленный на проходной. И часовые, сличая паспортную фотографию с оригиналом, смотрели на меня с некоторым недоумением. На их памяти, по этим ковровым дорожкам в святая святых, в отдел мемуарной литературы Воениздата, восходили – в сопровождении инфарктов, инсультов и душевных потрясений – разве что седовласые старцы.
Я в свои 27 был исключением из правил, хотя правила на то и существуют, чтобы кому-либо удавалось их нарушать. Случилось это из-за моего очерка «Небо на всех одно» о Герое Советского Союза летчике Алексее Степановиче Клюшкине, напечатанным в сборнике «В годы штормовые», издательство «Лиесма», Рига, 1971 г. Книга была распродана в рекордные сроки. И в столь же рекордные сроки, чуть ли не на второй день после выхода ее в свет, я стал неимоверно популярным у бывших фронтовиков, готовых без страха – а в дальнейшем и упрека – лечь под мое писательское перо. Телефон надрывался от звонков.
Словно почувствовав во мне земляка, коренного уральца, рожденного, как и он, в Оренбурге, вышел на меня и полковник Каверин, командир третьей морской бригады. Алексей Григорьевич поразил мое воображение рассказом об осуществленным им прорыве блокады Ленинграда еще в 1941 году, что тщательно скрывалось от общественности историками Великой Отечественной войны. Из-за этого, вернее, из-за стремления поведать об этом – «дабы имеющий уши да услышал!» – Алексею Григорьевичу пришлось хлебнуть немало горя. К слову, и с присвоением очередных званий его постоянно обходили, хотя под его началом были дивизии и корпуса. Действительно, случай уникальный. В отставку, командуя в пятидесятых дислоцированным в районе Вентспилса корпусом, он вышел в звании полковника, а в подполковники его произвели еще до войны, на Халкин-Голе, где он служил оперативным помощником маршала Жукова.
22 июня 1941 года Алексей Григорьевич встретил в Риге, в оперативном отделе штаба Прибалтийского военного округа. В ходе боев, в тылу у врага он сформировал из отступающих частей 128 стрелковую дивизию и вывел ее к Ленинграду. Здесь, получив приказ «наступать», он прорвал сомкнувшееся вокруг города кольцо окружения и устремился вперед.
«Казалось бы, еще один натиск, и не будет 900 дней и ночей повального голода, - говорил Каверин, когда мы втихую, не чокаясь, иначе разбудим его жену, пропускали на кухне по «сто фронтовых». – Но нет! Все это людоедство должно было состояться. А почему? Спрашиваешь, почему? Отвечу. Командующему 54 армии маршалу Кулику, моему прямому начальнику, донесли о нежданном успехе нашей дивизии, а он… Он просто-напросто испугался удачи, как смерти, и приказал немедленно отвести войска на исходные позиции».
Прорвав кольцо окружения, полковник Каверин взывал о помощи, требовал пополнений для развития наступательных действий, а ему – отступить! за неподчинение – расстрел!
Он и отступил под угрозой расстрела, заручившись от расстрела за отступление письменным приказом маршала Кулика.
Этот письменный приказ спас Алексея Григорьевича от неминуемой смерти при встрече с Ворошиловым, который согласно постановлению Государственного Комитета Обороны от 10 июля 1941 года был назначен Главнокомандующим войсками Северо-Западного направления.
– Расстрелять мерзавца! – рявкнул маршал Ворошилов, когда полковник Каверин онемевшей от волнения рукой отдавал ему честь, чувствуя, что вместе с честью отдаст и голову, если не оправдается в отходе. – Как ты смел отступить? Мать твою! так-пе-ре-так!
– Я выполнял приказ.
– Не было такого приказа, потому что быть не могло его в природе! Кто мог отдать тебе такой идиотский приказ? Это же не приказ, а сплошное вредительство!
– Вот! – полковник Каверин расстегнул нагрудный карман гимнастерки и передал Ворошилову вчетверо сложенный лист бумаги-спасительницы.
– Кто? – орал Ворошилов, съедая голос до хрипоты внезапно охватившим его страхом.
– Маршал Кулик.
Вспоминая об этом эпизоде на кухне, Алексей Григорьевич нервно посмеивался, правда, уже после третьей: «Ох и крыл сукин сын по матушке, с таким перебором крыл, что, право, и повторить совестно».
В сорок первом Каверина не расстреляли за прорыв блокады.
А в семьдесят первом я приступил к написанию его мемуаров.
Пока я работал над рукописью, Алексей Григорьевич договорился с Воениздатом о публикации книги. На последнем этапе, когда мы, как обычно под вечер, правили текст на кухне, раздался телефонный звонок. Полковник Каверин поманил меня пальцем. Москва на проводе, Воениздат. Я по его предложению приложился ухом к обратной стороне трубки, чтобы услышать и ничего не пропустить из важных «ЦЕУ».
Но услышал нечто странное.
Москва, оказывается, запрашивала полковника Каверина, «что за литератор осуществляет литературную запись его воспоминаний».
– Кто? – переспросил Каверин и бодро ответил: - Ефим Гаммер!
– Латыш? – донеслось до меня с того московского света.
– Минуточку. Не спрашивал. Сейчас уточню. – Алексей Григорьевич повернул ко мне лицо: - Кто ты?
– Еврей.
– Он еврей! – радостно сообщил полковник Каверин, не подозревая, что на противоположном конце провода происходит далеко не рутинное заполнение стандартной анкеты.
И я понял: зря старый солдат преждевременно радуется книге, еще вилами на воде писан договор об ее издании.
С этим не слишком оптимистическим настроем я поднимался по ковровым дорожкам, мимо часовых-охранников, в отдел мемуарной литературы Воениздата.
Полковник Дьяченко сидел за массивным столом красного дерева, в мундире, с орденскими колодками на груди, а сбоку от него, по левую руку, стояла лампа с зеленым абажуром, точь-в-точь такая, как у Сталина, если судить по давнему фильму «Падение Берлина».
– Что у вас, рукопись? – спросил Дьяченко, будто сам неделю назад не торопил с ее скорейшей доставкой.
– Воспоминания полковника Каверина, – сказал я и, не удержавшись, добавил: – В моем исполнении.
Я положил на стол объемистую папку, на обложке которой было выведено: «И заговорило белое безмолвие».
Полковник Дьяченко поморщился, прочитав название.
– Попроще нельзя было, что ли?
– Можно и попроще... Алексей Григорьевич настаивал на заголовке «Третья морская бригада в боях за Родину в годы Великой Отечественной войны». Это попроще. Но кого привлечет такая книгу? Историков, разве...
– Согласен, второе название тоже не годится. Алексей Григорьевич командовал не только Третьей морской бригадой.
– Дивизией и даже корпусом, – подсказал я.
– Хорошо, над этим мы еще помозгуем...
Полковник Дьяченко поднялся из-за стола, прошел к широкому окну, наполовину прикрытому собранной в гармошку портьерой защитного цвета, и уставился, думая и дымя сигаретой, на Москву. По моим представлениям, из его окна открывался вид на Кремль, если мне это не почудилось. Достоверно не помню, ум затмило мыслью: с какой стати он повернулся ко мне спиной, ждет чего? Я вспомнил о Сильвином бальзаме, не пропущенном в Израиль. Опустил руку в портфель, но силы вытащить керамическое изделие алкогольного предназначения не доставало. Как это: взять и поставить на стол незнакомому человеку литруху – вот вам, товарищ, смоляная-сорокаградусная, шибает на все сто, невзирая на звездочки и лампасы.
– У вас все? – обернулся ко мне полковник Дьяченко.
Моя рука замерла в портфеле, на округлой, как женская грудь, и твердой, как противопехотная мина, бутылке рижского бальзама. И меня повело:
– Товарищ полковник, а вы выпиваете?
– Что? – опешил редактор в военной форме.
- Нет, ничего. Просто у меня с собой сувенир для вас. Рижский бальзам.
– Ах, вот оно что. Знаете, когда дойдет до выхода в свет, тогда и выпьем. А пока... Пропуск на выход у вас с собой?
Я машинально кивнул и протянул зеленоватую бумажку.
Бальзам выставить на стол не решился. Смущенье заело... Опыта никакого... Иди представь – кем окажусь в глазах чужих... да и в собственных – с непривычки.
Я спустился к проходной Воениздата, к поджидающему меня в нетерпении Грише Гросману.
– Ну как?
– В порядке.
– Взял?
– Без проблем.
– Тогда гуляем!
– Рукопись взял, Гриша.
– А-а-а... а бальзам?
– Бальзам... Я же не умею, сам знаешь.
– И никаких намеков?
– Сказал: «Когда дойдет до выхода в свет, тогда и выпьем...»
– О! Тогда пьем дважды. Когда дойдет до выхода в свет – с ним. А сейчас с девочками! Гриша накинулся на висящий тут же, на стене, телефон-автомат. И ну наверчивать диск.
– Алло! Алло! Катенька? Это я... опять... по твою душу. Дяди-полковники довольны, а у нас – книжка наклевывается. Так что не будем ждать до шести часов вечера, как после войны... Уже одеваешься? Окей! Что? Хоккей, говорю...

СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ ПОБЕДЫ

С начала 21 века члены нашей семьи, разбросанные по всему Израилю, чаще всего 9 мая собираются, как это ни странно прозвучит, на кладбище в городе Кирьят Гате, чтобы почтить память моего папы Арона Гаммера и дедушки Аврума Вербовского.
Здесь, у могильных надгробий и траурных памятников, особенно остро осознаешь, что «это праздник со слезами на глазах».
Какая страшная дистанция, в миллионы человеческих жизней, между 22 июня и 9 мая, от одной песни: «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…» – до другой: «Этот праздник порохом пропах...»
В неизбывном далеке, в том самом 1970 году, юбилейно-победном, когда на мастеровитых перьях, как на веслах, мы шли морем лжи к правдивому слову, в редакции «Латвийского моряка» возникла идея скомпоновать сборник о войне «В годы штормовые» по принципу газетной рубрики «День первый – день последний»: вначале дать очерк о капитане Дувэ, погибшем 22 июня 1941 года, а в конце...
Помнится, у меня тогда чуть не вырвалось: «Мой дедушка Аврум Вербовский умер девятого мая. Но не в сорок пятом. В шестьдесят первом».
Чуть не вырвалось...
Ох, не знал я, не догадывался, что и мой папа Арон умрет тоже девятого мая. Но уже не в Риге. В Израиле. Ровно через сорок лет после дедушки, в 2001 году. Сорок лет, сорок лет пустыни... мистические сорок лет каждой еврейской судьбы. Я в сорок лет внезапно, словно по велению свыше, стал художником, и с тех пор выставляюсь во многих странах, завоевав 10 золотых медалей на международных выставках. В 53 года, спустя сорок лет после первого выхода на ринг, вновь надел боевые перчатки и стал чемпионом Иерусалима по боксу. Этот мировой рекорд, установленный в вечном городе, продолжаю повторять шестнадцать лет подряд.
А тогда... тогда, в 1970-м, ничего не ведая о цифровом коде и предопределенности, я горько усмехнулся.
Что толковать, мой дедушка Аврум никак не укладывался в кассу метранпажа. Он был не из той войны. В 18 лет пошел добровольцем на Первую мировую и вернулся в родную Одессу, на толчок, в 1917-м с простреленной в наступательном бою рукой.
Инвалид Первой мировой попросился и на Вторую, тоже добровольцем. Правда, уже не из Одессы-мамы, где на переломе 1921–22 годов в топке великого голода сгорели от истощения его отец Шимон и новорожденный сынишка Мишенька. Малыш, в отличие от древнего цадика, скончался, можно сказать, в полном недоумении, обхватывая ручонками грудь своей мамы, впоследствии моей бабушки Иды, иссохшую – ни капли молока – грудь-кормилицу.
На Вторую мировую дед Аврум попросился из недр ГУЛАГа.
«Готов жизнь отдать за товарища Сталина...» – писал он простреленной рукой, притопывая в такт слов изувеченной на лесоповале ногой. Писал под диктовку уполномоченного органов, управляющих его подневольной долей. Просьбу насчет жизни за Сталина уважили. И досрочно, весной 1944-го, выпустили из Соликамска, щедрого на смерть концлагеря. Но медицинская комиссия забодала старого, под пятьдесят, солдата. Рука на перевязи. Нога, переломанная в колене упавшим деревом, вывернута диким образом, лицом к пятке, будто смотрит не на передовую, а в тыл.
И дед Аврум вместо фронта попал в Оренбург, тогда Чкалов, охранником на 245-й авиационный завод.
Здесь, в слесарном цехе, обе его дочки: Рива, моя мама, и Беба, ее сестра, жена Абрама Гросмана, тоже законного внука Молдаванки, вкалывали с опережением плана в «одесской бригаде жестянщиков» моего папы Арона Фроймовича. Эта славная семейка клепала подогревы и бензобаки для бомбардировщиков дальнего следования, которые, к слову, утюжили крыши Берлина. Им же за ратный труд выделялась на всех троих в заводской столовой одна тарелка «стахановского супа», где «крупинка крупинку догоняла». Суп полагался только бригадиру, то бишь моему папе Арону, а простые рабочие, жена его Рива и ее сестра Беба должны были давиться сухим хлебом. Впрочем, процесс насыщения был рационализирован, и суп зачастую использовался в качестве вкусового размягчителя для хлеба. Он так же, как и «стахановский суп», отпускался по карточкам, 800 грамм работающим, 400 иждивенцам и детям. А иждивенцем в этой «мишпухе» числилась разве что бабушка Ида, детьми же – ее младшая – девятилетняя дочка Софочка, мои сестры шестилетняя Сильвочка и трехмесячная Эммочка, скончавшаяся, правда, вскоре после получения карточки на питание от крупозного воспаления легких, а также, впритирку к ним, трехлетний Гришенька Гросман, умудрившейся родиться в Одессе под бомбами 25 июня 1941 года.
Чтобы не сдохнуть от щедрот государства, ломающего хребет нацизму с попутным исправлением сутулости своего народа, необходимо было найти Ангела-хранителя. На эту роль вызвался Гришенькин папа Абрам. Он устроился электриком на хлебокомбинат. И по этой причине приобрел связи, полезные для внедрения своих домочадцев, земных авиаторов, в пищевую промышленность. Одесская бригада жестянщиков моего папы Арона после дневной смены отправлялась на ночную. На комбинате они изготовляли железные формы для хлебной выпечки. Вознаграждением за труд служили обрезки хлеба, «позволительные для выноса через проходную». Эти обрезки шли в пищу, а истинный хлеб, получаемый по карточкам, на продажу. На вырученные от продажи хлеба деньги покупали картошку. А очистки от картошки, с «глазками» и без, сдавали для огородных и прочих нужд местным домохозяйкам. В обмен на катушку ниток. С помощью этих драгоценных ниток – золотого запаса России тех времен – моя бабушка Ида Вербовская на швейной машинке «Зингер» шила из старых юбок новые платья и курточки.
Товарно-денежные отношения нашей семьи с враждебным ей миром укреплял мой папа. За счет баяна, когда играл популярные мелодии на базаре, привлекая покупателей к прилавку с кустарными новинками ширпотреба бабушкиного производства. Или за счет ботинок и сапог. Их он тачал, покачивая меня в люльке, в свободные от основной работы часы или в редкие свои выходные. А свободных часов у него тогда, в Чкалове, на улице Ворошилова, 49, выпадало крайне мало, как, впрочем, и всю жизнь...
Или он вкалывал на заводе, по две смены. Или спорил с инженерами и технологами, отстаивая свои изобретения и рационализаторские разработки. Или, виртуоз баяна и аккордеона, выступал («давал те еще концерты!») – на сценических площадках Одессы, Москвы, Риги. Или сочинял музыку, в основном фрейлехсы, а к ним и поэтические тексты.
Трудовую деятельность, как вспоминал с долей юмора мой папа Арон, он начал, едва научившись ходить. Лет семи отроду он уже мастерил хлебные формы в знаменитой булочной Бенчика. Почему знаменитой? Потому что «за ту же маленькую цену у Бенчика можно было купить самый большой в Одессе хлеб». Откуда пошел этот слух? Слух этот шел по Одессе на ногах моего юного папы. Бенчик оплачивал его труд не деньгами. Хлебом. Для подручного своего Арона он выпекал особую буханку, размером с упитанного младенца. И когда папа шел в обнимку с пахучей сдобой по городу, все встречные спрашивали у него: «Где в этой жизни, мальчик, ты взял такой большой хлеб?» И он отвечал: «У Бенчика».
Что и говорить, реклама – двигатель торговли. И покупатели не обижались на Бенчика и тем более на моего смекалистого папу, лишний раз убеждаясь в булочной: «за маленькую цену большого удовольствия не увидишь».
В тринадцать лет моего папу Арона, с нарушением всех возрастных норм, приняли в профсоюз и назначили бригадиром жестянщиков.
В двадцать один, в 1934-м, он уже работал в Кремле...
В Кремль папа попал, будучи проездом в Москве.
В 1933-м, в пору очередного голода в Одессе, он «повез» свою старшую сестру Бетю в Биробиджан.
Там намеревались создать родину для теплокровных евреев непрошибаемого по крепости мозгов Советского Союза. Если Россия – родина слонов, справедливо задавались вопросом башковитые аппаратчики, то почему медвежий край – не родина для евреев? «Родина! Родина!» – закричали в Одессе люди еврейской национальности, состоящие из супного набора – костей, сухожилий и хрящей. И кинулись на берега реки Биры за толикой калорий, чтобы нарастить мясо на скелетном каркасе тела.
Оставив Бетю обживаться в таежной глубинке, мой папа Арон двинулся на заработки в Копай-город – так по-простецки называли дальневосточники Комсомольск-на-Амуре. Наяву мечта зодчих Светлого Будущего представляла из себя бессчетное количество землянок и великое множество замерзающих повсеместно: под землей, на земле и в воздухе – ударников «коммунягиного» труда. Папа сразу смекнул, что пламенные речи вербовщиков – ничто по сравнению с «буржуйками». И стал изготовлять железные печки с выходной трубой-дымоходом – обогревать Копай-город, уснувший в глубоких снегах. В знак благодарности за выживание комсомольская стройка одарила его брюшным тифом и, погрузив бесчувственного баяниста-жестянщика в эшелон, отправила по рельсам умирать в неизвестном направлении.
«Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка».
Тут папе и подфартило. Он и впрямь сделал остановку в самой настоящей коммуне, где жри – не давись, все бесплатно. Но предварительно очухался от тифа, привычно победив нутряной силой жизни отупляющий зов смерти.
Попав ненароком в Москву без копейки в кармане, он с попутчиком своим Степкой, тоже очухавшимся от кошмариков тифозного бреда, приступил к поискам работы. На доске объявлений прочитали: «Требуются кровельщики-жестянщики. Обращаться по адресу...»
Обратились по адресу. Их приветили. Посадили в машину с конвоиром. И доставили в Кремль. В Кремле сопроводили на чердак. И там, на чердаке, доверительно сообщили: «Крыша у нас поехала. Когда сбрасывали царского орла со шпиля, он пробил дырку в кровле, ее не заделали, вот крыша у нас и поехала».
Папа внимательно выслушал кремлевского завхоза. И согласился: крыша у них действительно того... Это надо же, крыша у них, почитай, поехала прямиком с семнадцатого года, с самой революции, когда скидывали орла наземь, а спохватились только сейчас и бросились на поиски специалистов.
Излишне говорить, мой папа был большой специалист по кровельному делу. В Одессе с тридцатых годов жестяная крыша его работы украшает Первое артиллерийское училище, если ее еще не украли. Наш фамильный знак, оттиск конца девятнадцатого – начала двадцатого веков, можно встретить в Кракове и Варшаве, на островерхих кровлях костелов. Увековечен он дедом моим Фроимом, а до него и прадедом Арн-Бершем. Эти люди являли собой самых высокородных мастеров молотка и ножниц. Они выезжали из Одессы на трудовой променад в Польшу, получая, как некогда маститые живописцы Возрождения, персональные приглашения из мэрии или от именитых горожан.
Вот и в Москве все вышло по правилам. И мой папа Арон, не нарушив семейных традиций, благосклонно принял приглашение отремонтировать крышу Кремля не от кого-нибудь, а от Самого... Кого?.. Честно сказать, он не помнил. Да и кто вспомнит теперь этих репрессированных завхозов Советской власти?
Распрощавшись с работодателем, мой папа приступил со Степкой к починке прохудившейся кровли. Работали с огоньком. Степке от того огонька прикурить захотелось. Ан не прикуришь, когда папирос нет в наличии. Тут и время обеденного перерыва приспело. Кушать хочется, а денег нету.
Что делают люди, когда им хочется кушать? Идут в столовую. Даже без денег.
– Может, какой газеткой перекроемся и хлеба пожуем на халяву, – предложил Степка, выманивая папу моего Арона с чердака на аппетитный запах.
Столовую нашли. Газету тоже. Перекрылись газетой, будто шибко грамотные, и давай потихоньку хавать.
Тут подбегает к ним официантка, вся такая упитанная, в кружевном передничке, с бархатным голоском:
– Что вам подать, того-этого? Негоже хлебцем хрумкать по-сухому, без сопровождения борщеца с капустой и мозговой костью.
Раскраснелся папа мой Арон от стыда. Раскраснелся Степка.
– Денег, дамочка из пищеварительного треста, нема у нас. Ну ни копейки грошей!
– А денег и не треба, – расщедрилась девица. – У нас тут полная коммунизма. Мы и без грошей кормим от пуза.
– Неужто? Тогда!..
Степка заказал на двоих. От пуза. И от щедрот дарового коммунизма. Чего только он не заказал, вспомнить – удавиться можно было в последующие голодные, а они всегда при советской власти голодные, годы. И борщ заказал. С капустой и мозговой костью. И котлет заказал. Картошку в мундире. И репчатый лук. Чай заказал. Конфет-монпансье заказал. Коробок спичек. И четыре пачки шикарных папирос. Все заказал, что душе угодно. Живи – барствуй!
Помнится, пресекал я папу на этом «царском заказе» и спрашивал, почему он вернулся в Одессу, в отличие, скажем, от Ойстраха и Утесова, Ильфа и Петрова, Маргариты Алигер и Семена Кирсанова? Почему не остался жировать на бесплатных хлебах в хозчасти Кремля, куда был приписан в ходе реставрации поехавшей у большевиков крыши?
И он мне отвечал, разумно и обстоятельно: «А где бы тогда был сегодня ты? А Сильвочка? Боренька? И кто бы женился на твоей мамочке Ривочке, если бы я остался в Кремле? Брежнев? Да и жив ли я был бы по тем погодным условиям, если бы остался в Кремле? Может быть, со всеми своими музыкальными и техническими способностями я бы стал не братья Покрасс и не Микоян-Гуревич, на военном спецязыке МИГ, а пропал бы на темных задворках ГУЛАГа, как Мандельштам. Кто знает? А так я знаю, что благодаря изобретенным мной «подогревам» бомбардировщики, не обмерзая, долетали на большой высоте до Берлина. И пели Гитлеру небесную-заупокойную: «Нам сверху видно все, ты так и знай». А Герингу, который сказал, что съест свою шляпу, если хоть одна бомба упадет на Берлин, я бы эту шляпу засунул сначала в задний проход, потом в рот. Пусть скушает ее с нашей начинкой».
Какой начинкой? Одесской или нашей фамильной? Что имел в виду папа, этого я по природной скромности и по сей день не пойму.
Семейные истории, как и вселенские, не терпят сослагательного наклонения.
Арон, сын Фройки, вернулся в Одессу. Стал работать на заводе, а по вечерам играть на баяне в парке Шевченко. Влюбился в красавицу-медсестру Ривочку Вербовскую, закончившую школу на идиш, медицинский техникум на украинском и бегло говорящую по-одесски на русском – языке своего бессмертного земляка Пушкина. И сделал ей предложение после того как она сделала ему – безболезненно! – укол.
Девушка не устояла в свои шаткие восемнадцать лет от предложения выйти замуж. Согласилась сразу, не подсчитывая на пальцах, выгодный жених или невыгодный. Прямой потомок царя Давида – гарантия качества хранилась в главной на Молдаванке синагоге – считался не просто выгодным, а прямо-таки завидным женихом. Мир повидал, себя показал. И не замухрышкой каким-нибудь показал-продемонстрировал, а представительным человеком. Вот эти его представительные параметры. Метр восемьдесят семь ростом, 96 кг весом, атлетическая фигура с накачанными на кровельных работах мышцами, чемпион Одесского порта по боксу 1931 года в тяжелом весе, популярный в городе музыкант. Начитан. В меру образован. Неразлучен с юмором. Ничего больше и не надо для полного счастья! А то, что до крайности близорук, носит очки с дикими диоптриями, так это тоже не во вред здоровью. И при желании меньше будет на других смуглянок заглядываться.
В 1937-м папа женился. В 38-м родилась Сильвочка.
В 1940-м папа, дефилируя по Одессе сразу с двумя молодыми женщинами, женой Ривой и ее младшей сестрой Бебой, встретил у кинотеатра заводского приятеля Абрашу Гросмана.
Абраша хромал, правда, без особой выразительности, на правую ногу. Этот недостаток, при несомненных достоинствах левой ноги, он искупал внешними данными: роскошной гривой, обаятельной улыбкой, быстрым на различные комбинации умом. И все это великолепие увенчивала редкая по тем глинобитным временам, но чрезвычайно модная профессия электрика.
Совсем кстати у Абраши на руках оказались лишние билетики, а в грудной клетке щедрое на подарки сердце.
Абраша Гросман, «не отходя от кассы», тут же потерял голову от неземной красоты мадмуазель Бебы Вербовской. По выходе из сеанса сделал Бебе на месте, людном месте, между прочим, признание в нержавеющей до старости любви. И повел было ее мимо родительского дома в ЗАГС. Но тут им перегородил дорогу дедушка Аврум Вербовский, уже с простреленной рукой, но еще не хромающий. Он увидел хромающего Абрашу, не представляя, что так будет выглядеть и его будущее после лесоповала, и, рассерженный по причине хромоты незваного жениха, вознамерился отказать ему в «поползновениях руки и сердца». Но... Если Абраша Гросман говорил: «Хочу жениться», он непременно женился. И он-таки женился на Бебочке Вербовской ровно в 1940 году, чтобы старший его сынок Гришенька исхитрился-выскользнул из материнского пузика прямо под немецкие бомбы – 25 июня 1941 года. Точно в тот день, когда мой папа Арон получил официальное письмо-извещение из Москвы, из Государственной фирмы грамзаписи, о том, что его фрейлехсы одобрены взыскательной комиссией, включающей в свои ряды чуть ли не Михоэлса, и обретут теперь новую, уже не нотную жизнь, будучи представлены на авторской пластинке, каковая имеет честь выйти в свет в декабре 1941-го...
Ну, а дальше?.. Дальше еще та музыка... Эвакуация. Южный Урал. МТС. 245-й авиационный завод. Передислокация в 1945-м в Ригу, где на улице Барбюса, 9, военный завод переиначился в 85-й ГВФ и разместился в цехах бывшего винно-водочного предприятия, что немало способствовало перевыполнению плана.
Дальше?.. Дальше, в 1947 году, 20 февраля, через восемь месяцев после появления на свет Ленички, второго ребенка, Беба умерла из-за занесенной при родах инфекции, и моя мама Рива выкармливала его той же грудью, от которой отлучала меня незадолго до смерти сестры. Абрам Гросман, к слову мистическому в подверстку, пережил свою жену Бебу ровно на 40 лет, как мой папа дедушку Аврума, и плюс к тому еще шесть дней. Он умер в Таллине 26 февраля 1987 года. Но какой потаенный смысл в этих шести добавочных днях? Однако, если представить себе, что он был старше Бебы на шесть лет, а на том свете не иначе, как день – за год, тогда все логически укладывается в какую-то недоступную нашему разуму систему, этакую космическую мозаику. Так это или не так, не нам судить. Нам – помнить!
Но вернемся в 1947-й, постоим, опустив голову, у заснеженной могилы Бебы Гросман (Вербовской), дочери солнечной Одессы, постоим, поеживаясь от промозглости, на Рижском еврейском кладбище под пасмурным небом. И пойдем потихоньку – шагом похоронной процессии – дальше...
Дальше? Дальше, в 1948 году, перед уничтожением еврейской культуры, Советская власть облагодетельствовала моего папу Арона знаком «Отличник Аэрофлота», приравненном в авиационной промышленности к иному ордену.
А в 1953-м, уже не пряча оскала саблезубого тигра, объявила его же, «не слезающего с Доски почета», вредителем. И намылилась отправить всех нас туда, куда Макар телят не гонял.
Бог помог. В Пурим. И Сталин скоропостижно отдал Ему (Богу) душу. А нас оставили сидеть в растерянности на подготовленных к выселению из квартиры чемоданах. По сути дела, оставили в живых. (Наверное, потому я и люблю этот праздник. Наверное, и мой сын Рон не случайно родился в Пурим. И не случайно здесь, в Иерусалиме. В день, когда обильно шел российский, можно сказать, снег. И не случайно в Пурим 1980 года. Сложим цифры. 1 + 9 + 5 + 3 = 18. 1 + 9 + 8+ 0 = 18. 18 на иврите, в буквенном значении, дает слово «Хаим», мое имя по-еврейски, значащее в переводе на доступный язык – «ЖИЗНЬ». Случайна ли череда этих совпадений? Кому как. Но, на мой взгляд, не случайна. Да здравствует жизнь! Она тоже не случайна, если ее можно назвать жизнью.)
Ну а дальше?.. Дальше... дальше... дальше...
Будь папа жив, он бы откликнулся: «Дальше живот не пускает». Но папы нет. Значит, мне в одиночку импровизировать дальше.
Дальше, в 1977 году, мои родители уехали из Риги в Израиль, в Кирьят-Гат, оставив на еврейском кладбище дедушку Фройку и бабушку Сойбу, урожденную Розенфельд, дедушку Аврума Вербовского и мою тетю Бебу Гросман, а на старом еврейском в Одессе – моих прадедушек и прабабушек Арн-Берша с женой и Шимона Вербовского с женой Эстер.
Здесь в Израиле папа нежданно для себя почти в восьмидесятилетнем возрасте стал снова из баяниста-аккордеониста композитором.
Как известно, все новое – это хорошо забытое старое. Памятуя о том, мой брат Боря, саксофонист, кларнетист и аранжировщик, создав Иерусалимский диксиленд, переозвучил папины фрейлехсы тридцатых годов на самый модерный лад. И повез их после триумфального представления на сцене Иерусалимской академии музыки, где преподает джазовое искусство, на международный фестиваль в Сакраменто, США. Папа, если серьезно, в его тоне, говорить по существу проблемы, рекомендовал маэстро Боре сделать пересадку в Одессе, там лучше поймут и оценят «музыкального младенца шестидесяти нержавеющих лет». Оно и понятно. По его, папиным, убеждениям, на Дерибасовской, где открылася пивная, играли на трубе, медных кастрюлях дедушки его Арн-Берша производства, и даже двуручной пиле задолго до Нью-Орлеана. И причем не как-нибудь натощак, а в сопровождении диких кошачьих визгов. В Америку же все это музыкальное богатство завезли штатовские моряки, не знающие при наличии воровитых замашек, что еще более ценное можно украсть в городе, называемом жемчужиной у моря, когда в нем уже побывала на променаде Сонька Золотая ручка.
Но факт есть факт. На творческом мосту, перекинутом через десятки лет, каким-то мистическим образом, в соитии еврейских мелодий и модерных ритмов, родилось новое джазовое направление «дикси-фрейлехс», и несло оно на себе, как и древние крыши Кракова и Варшавы, фамильный наш отличительный знак.
Столь же мистически, не иначе, папины фрейлехсы, прозвучав первый раз над Сакраменто в 1991 году на всемирном марафоне диксилендов, были восприняты публикой просто-напросто восторженно (музыкантов по часу не отпускали с подмостков), и затем, согласно социологическому опросу, признаны там самыми популярными композициями, своего рода открытием фестиваля. И слушатели не раз и не два вызывали на бис «новорожденного», по их представлениям, композитора, преисполненного творческой смелости и молодого честолюбия. А он, «юный» и «преисполненный», находясь на пенсионном довольствии в Кирьят-Гате, узнавал об этих вызовах со слов Бори и его оркестрантов. Так было в 1991-м и в 1993-м, в 1996-м и в 1998-м, вплоть до 2001-го года, когда папа и захоти даже выйти на приветствия, не мог уже осуществить это позднее желание... по вполне уважительной причине.
Он умер девятого мая, ровно через сорок лет после моего дедушки Аврума, не дожив Всего Трое Суток до своего Дня рождения – до 88 лет. И покоится невдалеке – по земным и небесным понятиям – от Иды Вербовской, жены дедушки Аврума и моей бабушки.
Воля небесная?
Воля земная?
Или скрытая воля войны?

ВОСЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ ПОБЕДЫ

В пятнадцатилетнем возрасте я поступил слесарем-жестянщиком на рижский завод №85 ГВФ – в бригаду моего папы Арона Гаммера. В Отделе кадров при оформлении необходимо было заполнить – впервые в жизни! – анкету.
Изучая официальный бланк, прежде чем вписывать в графы имя-фамилию и прочие данные, я с удивлением прочитал: «Находились вы во время войны на оккупированной территории?». Ну и ну! Что за чушь? Я ведь родился, когда все наши земли были освобождены, чуть ли не в один день с Победой! И внезапно, будто по мановению свыше, написал это стихотворение.

«Где родился ты и когда?» –
вопрошает анкета рьяно.
Вот вопрос! А ответ? Как дам,
если нет у меня этих данных?
Ждет анкета, ответа ждет.
И в бумагу перо вонзая,
я пишу: «45-й год,
9 мая».

Наверное, в год восьмидесятилетия окончания войны, когда уже некого будет из участников боев той поры вывести на парад, вспомнят и о нас, ровесниках Пабеды, родившихся в 1945-ом, по определению, для мира и счастья…
Об этом мой рассказ.

ГОСПОДИ, ДАЙ НАМ ЖИТЬ!

Чкаловская бригада была сбита чуть ли не в предместьях Берлина, над каким-то прошедшем уже в победных реляциях Кайзергартом. Нет, она состояла не из Сталинских соколов. И к Чкалову имела отношение только по причине рождения. Рождения не личного, а коллективного – всей бригады, причем концертной.
Кто бы что подумал, в зависимости от умственного кругозора, но мастер высшего пилотажа Василий сын Павлович отнюдь не пользовался для личных нужд гаремом. Просто город Оренбург переименовали в 1938 году, после гибели аса советского неба, в Чкалов, а местных артистов, набранных из публики, эвакуированной на Урал, назвали Чкаловской фронтовой концертной бригадой, посадили на самолет и отправили по официальному сопроводительному документу в «освобожденный от фашистов Кайзергарт». Отправили – это точно, но с доставкой произошла оплошка. Когда воздушный корабль вынырнул из низких облаков над искомой точкой, его встретили зенитным огнем те самые фашисты, от которых, по сводке Совинформбюро, город уже освободили. Летательный аппарат, превращаясь в наземное транспортное средство, поспешно выпустил шасси и опустился на шоссе Кайзергарт – Берлин.
Видя такое дело с аварией в небесах, разведрота Костика Сирого, отступившая было на противоположную сторону улицы, поднялась в атаку, чтобы вернуть утраченные позиции. И вернула! Заодно вернула к жизни и обмертвевших солистов певческого жанра, танцоров и музыкантов. И надо такому случиться – среди вернувшихся к жизни оказалась и Эмма Гаммер, старшая сестра гвардии лейтенанта Марика Гаммера, возглавляющего вместе с Костиком Сирым спасательную операцию.
Эмма была исполнительницей еврейских, русских и украинских песен. Но сейчас, обнимаясь с братом, забыла весь свой репертуар, и не только репертуар, но все известные ей прежде слова на трех языках народов СССР. Единственное слово, которое помнилось ей, было – «жив!», и она безостановочно, плача и смеясь, твердила: «Жив! Жив!»
– Мы тут все живы, пока не пали смертью храбрых, – разъяснил ситуацию Костик Сирый и в шутку добавил: – Выходите за меня замуж. Марик мне уже загодя вас сосватал. Доложим по начальству: «Любовь с первого взгляда!» и распишемся… на Рейхстаге.
Но Эмма не слышала его.
– Жив! Жив! – шептала односложно, вся в слезах, и прижималась к брату, пока к ней не вернулась речь. А затем, с трудом разлепляя губы, промолвила: – Мы на тебя получили похоронку.
– С кем не бывает, – Марик передернул плечами и, сбивая нервозность, прибегнул к присловью Костика: «Десяти смертям не бывать, а одну пересилим!»
– Господи! – сказала Эмма, протирая глаза. – Дай нам всем 120 лет жизни!
– Твоими бы молитвами, Эмма! А то ведь на войне как на войне…
– Знаешь… а мы ведь за тебя… умершего… имя твое… в Чкалове…
– Да ну?
– Вот тебе и «ну»! У Арона и Ривы мальчик родился... В ночь на 16 апреля…
– Смотри ты, подгадали точно к началу штурма Берлина.
– Тебе виднее… Дали имя за тебя, Марик, а теперь… Теперь – вернусь – наречем…
– Есть еще похоронки?
– Война постаралась… на имена… за умерших... Теперь, думаю, будет он Фима – по мужу Фаниному.
– Сестры Арона? И его?
– Фима Янкелевич умер. От разрыва сердца. Но тут не время говорить об этом.
– Ладно, не говори. Послушай меня, – прерывисто продолжил Марик, внезапно погрузившись в какие-то горячечные воспоминания. – Мы брали местечко Ялтушкино – то в Винницкой области, где жила бабушка Сойба, мама Арона и Фани, пока была Розенфельд, а не Гаммер. Так там не то что из ее семейства, вообще никого из евреев не осталось в живых. 20 августа 1942 года фашисты уничтожили всех, от стариков до детей. По словам очевидцев… – и тут он рассказал сестре о том, что впоследствии все прочтут в книге Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». – «Они экономили пули, клали людей в четыре ряда, а потом стреляли, засыпали землей много еще живых. А маленьких детей, перед тем как их бросить в яму, разрывали на куски». Когда думаешь об этом…
– Не надо, Марик, не растравляй себя. Постарайся остаться живым.
– Постараюсь. Во всяком случае, живым в руки смерти не дамся.
– А мы и не позволим, – вмешался Костик Сирый, хлопнув своего заместителя по спине. – Нам еще с вами, Эмма, расписываться на Рейхстаге. А без живых свидетелей никакой ЗАГС наши подписи не подтвердит.
– Ладно вам, – смутилась девушка.
– А вот и не ладно. Мы еще вернемся к единоличным предложениям руки и сердца. А сейчас… – он посмотрел на сгрудившихся вокруг солдат. – Сейчас слово массам, – и вскинул автомат над головой, давая понять: бой закончен, можно и передохнуть.
– Даешь концерт! – закричали солдаты.
И – война свидетель! – артисты поднялись на искореженное крыло самолета, как на подмостки, и дали концерт.

ДЕВЯНОСТО ЛЕТ ПОБЕДЫ

В этот день вновь будут показывать поверженный Рейхстаг, транслировать старые интервью, читать отрывки из воспоминаний участников штурма и надписи, оставленные на стенах Рейхстага. Многие из них снова привлекут внимание историков. И журналистам захочется установить, кто автор той или иной надписи. Например, этой: «Я стал солдатом в 12 лет». А оставил ее самый молодой в годы войны кавалер ордена Славы Владимир Тарновский. О нем и мой рассказ.

Отрывок из документальной повести

ВТОРОЙ ТАКОЙ НАДПИСИ НЕТ НА РЕЙХСТАГЕ

Жаркое солнце слепило глаза. Душный полдень навевал думы о близком отдыхе. Истомленные солдаты возвращались с НП на батарею. Впереди, тяжело ступая, шел старшина Ханыков, за ним, положив руки на автомат, ефрейтор Тарновский.
Ефрейтор... Володю недавно повысили в звании. Красная ленточка на погоне еще не успела выгореть. И каждый раз, когда он натягивал гимнастерку, будто подмигивала ему. И не беда, что над ним иногда подтрунивали кореша из комендантского взвода, называя «еврейтором». И не беда, что иногда посмеивались: мол, ефрейтор – это недоделанный сержант или переделанный солдат. Званию, что там скрывать, он был рад.
Внезапно устоявшуюся тишину разорвали короткие автоматные очереди. Мгновенно Володя оказался на земле, подполз к старшине Ханыкову. Они осмотрелись. Где-то впереди, в зарослях кукурузы, притаился враг. Но где?
– Подняться не позволит, гад! Это как пить дать! – сказал Ханыков.
– А что, если обойти его? – предложил Володя. – Я ужом проползу, не заметит. А ты отвлекай. Дай ему огонька прикурить.
– Действуй, парень.
Автомат в руках старшины, срезая стебли кукурузы, ударил на звуки выстрелов. Володя ловко втянулся в заросли и, забирая вправо, осторожно пополз. Волосы выбились из-под пилотки, пот жег глаза. Когда перестрелка умолкала, он, затаившись, лежал ничком, догадывался, что в эти недолгие мгновения передышки и фашист прислушивается к тишине. Стоит шелохнуться – пиши пропало. Но повезло, себя не выдал, и почти вплотную подобрался к гитлеровцу. Вот он, весь из себя еще живой-живехонький. Короткие, широкие в голенищах сапоги. Мышиного цвета форма. На погонах окантовка. «Унтер-офицер», – мелькнуло в мозгу. Немец лежал на боку, перезаряжал «шмайсер».
И тут Володя, готовый нажать на спусковой крючок, неожиданно для себя самого повелительно выкрикнул:
– Хенде хох! Гитлер капут!
Немец инстинктивно обернулся. Уставился на зрачок автоматного дула, непонимающе, но зло. Перед ним стоял мальчишка, росточком ему по грудь, и это туго доходило до сознания.
– Киндер, – бормотал унтер-офицер, ошарашенно поводя головой. Он потянулся к поясу за гранатой. Но тут набежал старшина Ханыков и увесистым кулаком пояснил фашисту, что дальнейшее сопротивление бесполезно.
– Руки вверх! – сказал старшина, употребив для быстрейшего усвоения его требований несколько непечатных выражений.
Немец не перечил. Поднял руки. А Володя, закинув трофейный «шмайсер» за спину, толкнул его в спину своим ППШ.
– Пошел!
Они вышли на тропинку, по которой до перестрелки пробирались на батарею, и медленно двинулись вперед.
Володя вел пленного, а позади, посмеиваясь, вышагивал старшина Ханыков. Навстречу все чаще попадались русские солдаты. Видя такую забавную картину, и они кособочили рты в ухмылке. Володя не видел себя со стороны. Наверное, поэтому оставался серьезным. И действительно, что тут такого смешного? – думал он. – Ничего тут для себя смешного не вижу. Да и немцу уже не до смеха, отвоевался, холера ему в бок!
Командование артдивизиона тоже вполне серьезно расценило поведение Володи Тарновского в бою. Он был представлен к медали «За отвагу».

***

Эшелон постукивал колесами на стыках рельсов. Победная весна открыла «зеленую» улицу на восток. Володя ехал в Москву, в суворовское училище, с рекомендацией командира полка.
Выглядел он на все сто, как форменный гвардеец.
До зеркального блеска надраил сапоги, приладил на погоны новые, более яркие ефрейторские ленточки, подшил свежий подворотничок.
Володя смотрелся в карманное зеркальце, оценивая свой внешний вид и, надо полагать, оставался собой доволен. В особенности, когда опускал зеркальце на уровень груди и с некоторой, вполне понятной гордостью, рассматривал свои награды. Над левым карманом гимнастерки – медали, над правым – ордена. Последний из них – Красной звезды – получен в боях за Берлин.
Офицером Владимиру Тарновскому так и не довелось стать. В суворовское училище, несмотря на рекомендации командования и боевые награды, его не приняли. Сослались на смехотворную причину: отсутствие табеля об окончании начальной школы – четырех классов.
Как тут докажешь неуступчивым кадровикам из приемной комиссии, что на войну уходил без учебников и тетрадок, без дневника и табеля, да и вообще круглым сиротой.
Пришлось возвращаться в родной Славянск, восстанавливать документы.
Затем уехал в Одессу.
Поступил в Институт инженеров водного транспорта.
По распределению попал в Ригу, на судоремонтный завод.
Там я, работая журналистом, с ним и познакомился.
В Риге и закончился его земной путь – в 2013 году.

СТО ЛЕТ ПОБЕДЫ

В этот день мы уже не сыщем ни одного ветерана Второй мировой…
Не будет личных воспоминаний. Никто не расскажет о своих подвигах. Но о подвиге многих народов, населяющих в ту пору Советский Союз, говорить будут непременно. И, наверное, издадут сборник, где уже без всякой фальши расскажут о войне. О той лепте, которую внесли в Победу русские, украинцы, белорусы. Полагаю, и мое эссе о вкладе евреев разных стран в разгром фашистов будет уместно поместить в нем – так же, как и на этих страницах.

НО ПОРАЖЕНЬЕ ОТ ПОБЕДЫ ТЫ САМ НЕ ДОЛЖЕН ОТЛИЧАТЬ

1. В списках Героев значится двенадцатым...

Передо мной список евреев-Героев Советского Союза, тех из них, кто был удостоен этого звания в боях с нацистской Германией. Всего сто семнадцать человек. По некоторым, дополнительным данным, их было сто сорок. Вот некоторые имена. По алфавиту. Абрамов Шатнель Семенович, пехота. Абрамович Абрам Григорьевич, танковые войска. Бершт Абрек Аркадьевич, авиация. Белинский Ефим Семенович, войсковая разведка. Белявин Евель Самуилович, авиация. Бердичевский Леонид Афанасьевич, танковые войска. Березовский Ефим Матвеевич, артиллерия. Бескин Израиль Соломонович, артиллерия. Бирбраер Евгений Абрамович, минометная артиллерия. Биренбойм Яков Абрамович, пехота. Блувштейн Александр Абрамович, воздушно-десантные войска. Богорад Самуил Нахманович, подводный флот...
Богорад Самуил Нахманович, капитан теплохода «Кемери»... Мне, да и всем нам, сотрудникам газеты «Латвийский моряк» 60-70-х годов, он был хорошо известен. В изданной в 1971 году нашей редакцией книге «В годы штормовые» ему посвящен очерк «“Щука” идет в атаку».
Сегодня я вкратце перескажу его, сохраняя стилистику оригинала.
...Теплоход «Кемери» идет Балтикой. Курс – к рижским берегам. Вот уже позади датская и шведская земля. Прошли и траверзы Калининграда, Клайпеды. Открылся маяк Ужавы.
Капитан Богорад сквозь лобастое стекло рубки вглядывается в густеющие сумерки. Ужава! Ужава! Можно ли забыть тебя? Сколько времени прошло с тех дней, но каждый раз, когда «Кемери» выходит на траверз Ужавского маяка, капитан поднимается в ходовую рубку и долго, долго глядит вокруг на шумящее в темноте море, на мирно мигающий огонек.
Тогда тоже стояла осень – четвертая осень войны. Подводная лодка «Щ-310», которой он в ту пору командовал, вот здесь, на траверзе маяка Ужавы, обнаружила вражеский конвой. Шли несколько транспортов в охранении военных кораблей. Боевые суда, словно овчарки, сторожащие стадо, окружали транспорты со всех сторон, – с бортов, по курсу, с кормы. Их экипажи были настороже, так как на днях в этих же водах был потоплен навигационный корабль «Нордштерн». Знали бы немцы, что его потопил тот же капитан Богорад, который сейчас выцеливает их через перископ.
Командир подлодки убедился: конвой чрезвычайно сильный. Чтобы атаковать транспорты, следовало обойти его. Но как?
Лодка пошла вниз. Экономичным малым ходом, стараясь шуметь как можно меньше, «Щ-310» осторожно пробирается под днищами кораблей конвоя. Пора бы всплыть для атаки – до транспорта три кабельтовых. Лодка подвсплывает. Капитан приникает глазом к стеклу перископа. Объект атаки почти не виден. Октябрьские хмурые сумерки затушевывают судно. А до транспорта, по всем расчетам, ходу немногим более двух минут. Пропустишь лишнюю секунду – и отворачивай. Какой же выход? Единственный – всплыть так, чтобы можно было выйти из рубки, быстро осмотреться и нацелить лодку точно на транспорт. Но корабли охранения? Что, если, выскочив наверх, сразу наткнешься на стену огня? Конец не только атаке, но и лодке.
Но на войне как на войне...
Капитан отдает команду. И лодка стала всплывать. Вот уже отброшен люк рубки. Самуил Богорад вместе с сигнальщиком и старшим помощником выскакивают наверх. Здесь, на открытой площадке рубки, вражеский транспорт виден отчетливо: на палубе и в трюмах сотни немецких солдат и тысячи тонн военного снаряжения и грузов специального назначения.
В распоряжения командира «щуки» считанные мгновения. Он определяет координаты цели, отдает приказ:
– Залп!
Лодка вздрагивает, освобождаясь от торпед.
– Срочное погружение!
Почти в ту же секунду взблескивает огонь выстрела на ближнем военном корабле. А транспорт, по которому пришелся меткий и точный удар, шел ко дну.
В замешательстве, возникшем на конвое, лодке удалось благополучно проскочить сквозь кольцо охранения. И в эту минуту, видя выгоду своего положения, капитан Богорад дает второй залп – уже из кормовых торпедных аппаратов. По сторожевому кораблю. И – полный вперед! В отрыв!
Но гибель двух судов, да еще торпедный удар из надводного положения, – такого невероятного нахальства, такой невиданной дерзости немцы, большие знатоки морского боя, не могли простить советской подлодке. Сорок часов продолжалась их погоня. «Щука» уходила от них на предельной глубине. Самым опасным врагом был для нее собственный шум от винтов. Чтобы он не выдал врагу месторасположение субмарины, капитан Богорад очень внимательно следил за ходом кораблей противника. Они идут быстрее, больше шумят. И он прибавлял ход. Наверху замедляют скорость, и он отдавал приказ: «Малый вперед!»
Благодаря этой хитрости ни одна глубинная бомба не угодила по «щуке». Все они рвались за кормой. И так сорок часов подряд. Под водой, не всплывая. А ведь в те времена лодке полагалось каждые двадцать четыре часа подниматься на поверхность моря, запасаться свежим воздухом.
Но какой свежий воздух! Взрывной волной вывело из строя электрическое управление горизонтальными рулями. Пришлось перейти на ручное. Лодку бросало. То ли от неравномерного действия горизонтальных рулей, управляемых вручную задыхающимися от недостатка воздуха матросами, то ли от близких разрывов бомб.
В таком, инвалидном, можно сказать, состоянии «щука» Самуила Нахмановича Богорада вернулась на базу. И вскоре, восстановив былую мощь, снова вышла в море. Но уже в качестве орденоносной. За боевой поход, в ходе которого было потоплено сразу три вражеских корабля, «Щ-310» была награждена орденом Красного Знамени, капитан подлодки орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза, офицеры и матросы подлодки стали кавалерами многих орденов и медалей.
Пересказывая на этих страницах очерк «“Щука” идет в атаку» из нашей «редакционной» книги «В годы штормовые», я невольно вспоминал о том, как создавался этот сборник, ныне истинный раритет, как потом мы отмечали в буфете Интерклуба моряков Латвийского торгового флота его выход в свет. И то несколько тревожное недоумение, когда на последней странице, где напечатано прописными буквами «СОДЕРЖАНИЕ», не обнаружили наших фамилий рядом с нашими материалами. Мда, - мелькнуло тогда в голове, – почти все евреи. Однако, углубившись куда обстоятельней в печатный текст, я под влиянием дедуктивного метода Шерлока Холмса обнаружил на развороте обложки авторский коллектив. Вот он – «Е. Гаммер, Л. Нукневич, Я. Мотель. Я. Сколис, Я. Ядин. Составитель сборника – заслуженный деятель культуры Латвийской ССР Я. Сколис».
В связи с этой неразберихой мне сегодня сложно восстановить по памяти, кому принадлежит тот или иной очерк. Мой – хоть разбуди ночью, помню! – «Небо на всех одно», о Герое Советского Союза, асе торпедного удара с воздуха летчике А. С. Клюшкине. Очерк Люды Нукневич тоже помню. А вот кто написал о Самуиле Нахмановиче Богораде? Мне за давностью лет представляется, что «Щука» принадлежит перу Якова Семеновича Мотеля, тогда редактора «Латвийского моряка», человека уникальной судьбы. В восемнадцать лет в Севастополе, при штурме Сапун-горы ему осколком снаряда оторвало ногу. И он – инвалид, хотя еще и пацан-пацаном – ковылял на протезе по жизни, не унывая и не давая себе послаблений. А это для газетчика, что виагра для члена правительства застойных времен и народов...

2. Комбат Перро Русс

В шестидесятых Яков Мотель стал одним из ведущих журналистов рижской газеты «Советская молодежь». Корреспонденция этого еврея о другом еврее «Комбат Перро Русс живет в Риге» потрясла весь Советский Союз – подобно фильму «Кто вы, доктор Зорге?».
А дело было в том, что «Известия» напечатали заметку «Где ты, комбат Перро Русс?» Заметка как заметка, если не одно «но»... Этот вопрос задал не какой-либо заштатный доходяга с вечным пером вместо сердца, а руководитель Югославии, маршал Тито. Причем на одном из правительственных приемов, когда гостил в Москве. В пору налаживания отношений между Югославией и СССР. Отношения налаживались, а маршал их по-воински укреплял, припоминая старых соратников по партизанской войне с фашистами. В одно мгновение прежде неведомый, как Зорге, Перро Русс, он же комбат Петр Оранский, стал символом немеркнущей дружбы между югославским и советским народами. Более того, из публикаций выяснилось, что он, Петр Оранский, был и впрямь национальным героем Югославии, о нем писали книги и песни, его образ включали в художественные фильмы. А он... он, не зная о воинской славе своей на родине товарища по оружию Иосифа Броз Тито, сидел себе преспокойненько в одной из российских тюрем. А почему? За какие-то хозяйственные прегрешения, совершенные им якобы на поприще заведующего гаражом. Сидел и сидел, пока отношения с Югославией не начали налаживаться. Вот тогда его и выпустили, не предполагая, что вскоре ему стать козырной картой в упрочении этих отношений.
Корреспонденция Якова Семеновича Мотеля «Комбат Перро Русс живет в Риге» была для советских коммунистов, прежде репрессировавших всех югославских партизан «русской» закваски, как манна небесная. Петра Оранского одели в приличный костюм, вернули ему ордена и повезли на рандеву к дружбану его – маршалу Тито. В Белград. Тот наградил бывшего комбата высшим орденом Югославии, вручил ему собственный портрет лучшего придворного художника и готов был еще на многие своеволия царственного своего сердца.
Но... Петр Оранский не дождался звездного благополучия. Сад дружбы между двумя странами расцвел, как оказалось, на недолгое время. Ударили заморозки. И не как-нибудь, а кувалдой. И не куда-нибудь, а по голове Петра Оранского. Написанная о нем по заказу «Политиздата» Яковом Мотелем книга так и не увидела свет. Писать о нем было опять запрещено, как в Сталинские годы холодного (с горячей публицистической приправой) противостояния с Югославией. И он, друг редактора «Латвийского моряка», даже не попал на страницы книги, создаваемой нашей редакцией. А ведь его судьба могла украсить любой журналистский поиск, в особенности если он проходит под девизом: «Никто не забыт, ничто не забыто». Правда, кто не забыт и что не забыто, решали не мы, писатели да журналисты, к тому же в большинстве своем евреи и без пяти минут безродные космополиты, а партийные бесы из цензурного или какого-либо иного комитета республиканского издательства «Лиесма».
Эскизно эта судьба выглядела так. Капитан Оранский попал к немцам в плен при защите Севастополя. Ему повезло – его не признали евреем и вместо газовой камеры отправили в Югославию, в концлагерь. Там он сплотил вокруг себя русских военнопленных и совершил с ними побег в горы. Через короткий срок его отряд превратился в батальон, который творил чудеса храбрости и громил гитлеровцев почем зря.
Петр Оранский получил от Тито кликуху «комбат Перро Русс» и вошел не глядя в историю освободительной войны. Когда же грянула победа, он настроился вернуться на родину. Но где его родина по ту, родную, сторону границы? Нетрудно догадаться. В фильтрационном лагере! Не переодетый ли он, случаем, фашист, а? Фашист – не фашист, но точно – был он переодетый. В югославскую форму. Да и ордена на груди – не нашенской выпечки. Отправили бы его на Колыму, если бы... Опять случай с добрым выражением на лице одарил его ласковым взглядом.
Петр Оранский попал на допрос к своему давнему приятелю, вместе с ним некогда сражался в Севастополе. Тот посоветовал бывшему однополчанину утопить югославские награды в очке сортира, забыть о своем варяжском псевдониме и героическом прошлом, переодеться в лохмотья советских военнопленных и сказаться одним из них, битым, запуганным, не отягощенным ратными подвигами.
Так он и сделал. Побросал свои награды и знаки отличия в дерьмо человечье. И выжил среди другого дерьма, двуногого, с голубыми околышами и оловянными глазами, смердящими СМЕРШем. На Колыму не попал. Попал, когда позволили, на страницы газеты. А газетные страницы, как выясняется, недолговечны, и славы с них, как с козла молока. Недаром говорится: утром в газете, вечером в туалете.

3. Следы на песке памяти

Еще не вечер... Хотя... хотя кто знает – живы ли по нынешним временам герои тех очерков и статей, которые опубликованы и, что не менее важно, не опубликованы в сборнике «В годы штормовые».
А «непечатными» для этой книги оказалось еще два очерка, и тоже об евреях. О командире торпедного катера, а впоследствии лоцмане Рижского морского порта Баскине и капитане грузового судна Эдельмане.
Мой очерк о Максе Абрамовиче Баскине «Только один бой» был помещен в «Латвийском моряке» со значительными сокращениями, чтобы, так сказать, не испортить удовольствие читателя при знакомстве с ним в сборнике. И с другой целью, дабы намекнуть церберам из Главлита: произведению уже дан зеленый свет, так что не стоит перенапрягаться, тем более что незадолго до этого ответственного момента с задействованием всех мозговых извилин в антисемитском тупичке мозга рассказ о подвигах мастера торпедной атаки Макса Абрамовича Баскина с его орденоносными фотографиями был выдан со всесоюзной щедростью – миллионным тиражом в московском журнале «Знание – сила».
Но... Не подействовало. Без объяснения причин материал пошел в редакционную корзину издательства.
Та же участь постигла и документальное повествование Ильи Геймана из республиканской газеты «Советская молодежь» о капитане Эдельмане, объемом с брощюрку, двадцать четыре машинописные страницы, и каждая по-своему неожиданна и революционна. (По тем закомпостированным временам и партийным нравам.)
Суть очерка такова... Согласно торговым отношениям и договору Молотов-Риббентроп советские суда доставляли немцам всякий разный стратегический (и не только) груз. Кстати, первой жертвой войны стал латвийский пароход «Гайсма», везущий строительный лес в Германию. Его в три часа сорок пять минут ночи 22 июня 1941 года атаковали и потопили вражеские корабли. Похожая участь могла быть уготовлена и торговому судну капитана Эдельмана, так же как и «Гайсма», приписанного к Латвийскому морскому пароходству. Но оно ошвартовалось в немецком порту несколько раньше и стояло на разгрузке, когда на траверзе Ужавского маяка, возле Вентспилса, разыгралась трагедия «Гайсмы» и начались военные действия по всему фронту. В связи с этим капитан Эдельман и все остальные моряки были интернированы. Статус интернированных явился для них этакой индульгенцией, спасшей их всех, включая и еврея-капитана, от лагеря уничтожения.
Всю войну они провели в немецкой тюрьме. А выйдя на волю... Но это уже другая история, с другими тюремщиками, которые, к слову, недоумевали: как это капитан Эдельман, еврей по паспорту и без оного, выжил всем смертям назло в самом центре фашистского логова? Не был расстрелен, удушен, четвертован? Как это? А все очень просто. Немцы, как известно, пунктуальны во всем и большие законники, когда играют по правилам. Для них интернированный – это интернированный и никак не военнопленный. Их бин – для них «их бин», и не иначе. Гуд – значит «гуд». Цурик – это «цурик». Хальт! – «хальт!». А Гитлер капут – «капут»... Капут, и никаких гвоздей, – вот лозунг мой и солнца!
По ощущению, очерк о капитана Эдельмане имел возможность стать самым «читабельным» в нашем сборнике. Это потом он выехал в Израиль и преподавал в мореходном училище в Акко. А тогда... Но времена, но нравы... Партийная высоколобость приплюснутых мозгов и высокое давление крови – антисемитской выдержки и крепости. Приблизительно такая... в переводе на язык якобы чтимого ими Пушкина: «Все бы евреям о евреях! Дай им волю, они и любимого Ильича вырядят в лапсердак и ермолку, пойдут на поводу Мариэтты Шагинян и назовут его евреем по матери, заодно и по Галахе, лишь бы произнести вслух какое-либо непечатное слово на запрещенном к употреблению языке, иврите то бишь».
Что интересно, Гейман был из семьи бразильских евреев, родился в Рио-де-Жанейро, настоящее имя Илья, фамилия Пятигорский. Его отца арестовали за принадлежность к компартии, и Илья с матерью бежали во Францию, Жили в Париже, затем переехали в Москву, оттуда в Биробиджан, куда заблаговременно репатриировался из Бразилии брат матери. В Биробиджане она вышла замуж за Бориса Григорьевича Геймана, впоследствии редактора рижской заводской газеты «Вэфовец», который усыновил Илью, дал свою фамилию, вырастил и вывел в журналисты. В советском паспорте у Ильи в графе национальность твердо прописано было «еврей», но некоторые журналисты шутливо называли его между собой, для экзотики, что ли, наш «бразилец».
Кстати, чем, к слову, урожденный бразильский «аклейнере ингеле» – «маленький мальчик» отличается от, допустим, украинского? Только тем, что родители его, скажем, урожденного после антисемитских выступлений в печати Крушевана и последующих за ними погромов в Кишеневе 1903-го года, уехали в Латинскую Америку. Из Одессы или другого черноморского курорта, как, например, братья моей бабушки Сойбы – Шимон и Янкель Розенфельды.
На их отъезд, судя по всему, сильно повлияло выступление Владимира Жаботинского в Одесском просветительском обществе «Беседа», когда он призывал наших предков к «Автоэмансипации», по Пинскеру.
Вот что пишет в «Книге жизни» знаменитый историк С.М. Дубнов (убит фашистами в Рижском гетто в 1941 году) – об этом вечере, судьбоносном для многих евреев Одессы, избравших путь либо в Палестину, либо Аргентину-Бразилию.
«Был вечер 7 апреля 1903 года, второй вечер православной Пасхи. Из-за праздников газеты уже второй день не выходили, и мы не знали, что делается на свете. Узнали мы только кое-что от живых газет в этот вечер, когда публика собралась в клубе «Беседа», чтобы выслушать доклад юного сиониста, одесского «вундеркинда» В. Жаботинского, писавшего под псевдонимом Альталена шаловливые фельетоны в одесских газетах. То была одна из первых агитационных речей даровитого оратора, впоследствии вождя сионистов-максималистов. Речь представляла собой красивый фельетон на тему «Автоэмансипации» Пинскера. Молодой агитатор имел успех у публики, но на меня эта односторонняя трактовка нашей исторической проблемы произвела удручающее впечатление: много ли нужно, чтобы внушить колеблющейся еврейской молодежи страх перед собственною национальной тенью?.. Во время перерыва, когда я ходил по соседнему залу, я услышал среди возбужденной публики тревожную весть: сегодня прибыли в Одессу беженцы из ближнего Кишинева и рассказали, что там идет кровавый погром».
Символично, не правда ли? Великий С.М.Дубнов, автор книг по истории еврейского народа, бродя «по соседнему залу» и находясь в «удручающем» состоянии духа от предложенной Владимиром Жаботинским, «вундеркиндом» из Одессы-мамы, «односторонней трактовки нашей исторической проблемы», заглянул, не подозревая даже об этом, в глаза собственной смерти.
В 1992-ом я был на месте его гибели. В Риге. В том году, 11 февраля, тринадцать лет спустя – «бар-мицва!» – после моей репатриации в Израиль, в помещении Латвийского общества еврейской культуры на улице Сколас открывалась моя персональная выставка графических работ, созданных в Иерусалиме.
В зале собралось много народа. И каким-то образом, всматриваясь в знакомые, но уже постаревшие лица, подумалось: я для них был не в изгнании, а в послании. От них, от присутствующих, мне передалась эта мысль – мысль русских и латышских политических эмигрантов. Но если учесть, что среди них немало русских и латышей и они оставались наедине с советской властью все эти годы, то иной мысли от них и не могло мне передаться.
Люди разные. Кто-то близко знаком. Кто-то еле-еле. Литераторы, журналисты, художники. Писатели Михаил Зорин и Ида Шулькина. Общественный деятель Эсфирь Ноевна Рапиня. Бывшие сотрудники «Латвийского моряка» Эдуард Лапидус, Яков Мотель, Люда Нукневич, Лариса Перельмутер, Григорий Илугдин. Сокурсница по университету Наташа Мамаева. И другие, другие, другие. Свои и чужие. И у всех непритворный интерес к Израилю. Как Там? И не столько в материальном выражении, когда копейка рубль бережет, сколько в духовном? Каково это быть евреем и не тяготиться этим? Не бояться косого взгляда из антисемитского тупичка? Не страшиться, что тебя загонят в гетто и потом перейдут к окончательному решению еврейского вопроса.
Как Там? Это об Израиле...
А мне хотелось спросить: как Здесь? Это о Риге и Латвии.
Незадолго перед торжеством по случаю открытия выставки мне демонстрировали Здесь стенд воинской славы латвийских евреев. Я разглядывал на стене выцветшие фотографии, наклеенные на ватман, и не узнавал лица, не узнавал форму, не узнавал ордена и медали.
– Какой это войны герои? – спросил я.
– Первой мировой.
– А Второй мировой?
– Ну, сами понимаете...
– Да их... только Героев Советского Союза – чуть ли не полторы сотни. В одной Литовской дивизии – их четверо. В Латышской не припомню. Но евреев – орденоносцев и не перечесть вовсе!
– Ну, сами понимаете...
– Пусть так! Пусть неловко выставляться в бойцовском своем отличии. Не в Израиле! Но в извечном, жалком, измордованном? Когда не били фашистов, когда, наоборот, безоружными гибли? В гетто... В Саласпилсе, за колючкой... В расстрельном лесу Румбулы... В Двинске... В Лиепае, наконец, на пляжном песке у моря...
– Ну, сами понимаете...
Комментировать? Что тут комментировать? Сами понимаете...
1992-й год. Устанавливается новая власть, уже не советская. Какая? Еще не разобрались. Но по национальному признаку – латышская. Однако деньги в обиходе еще старые: рубли, трешки, десятки с медальонным профилем Ленина. Зарплата трудоспособного населения – пять-шесть долларов в месяц, а стоимость одного «бакса» – сто двадцать рублей. Живи – не хочу!..
Я всматривался в лица пожилых людей, переживших ужасы Холокоста. И вспоминал, что здесь, в Латвии, было уничтожено 87 процентов местного еврейского населения. (Так же, как в Литве. В Эстонии цифра страшней – 97 процентов, и связано это с тем, что эвакуироваться из Эстонии можно было разве что морем. Но евреев из гражданского населения не брали на суда, панически уходившие в Ленинград.)
Я вглядывался в лица молодых людей. И догадывался, кому из них просто-напросто «повезло» родиться, и только по той причине, что их родители чудом выжили под окровавленным плугом глубокой вспашки. Среди тех, кому «повезло», и мой старый приятель Григорий Илугдин, москвич с середины семидесятых годов. Мы с ним вместе работали в газете «Латвийский моряк» и учились на отделении журналистики Латвийского государственного университета. Сегодня он кинорежиссер-документалист, лауреат международной кинематографической премии. Удостоен ею за фильм «Реприза», по сценарию Аркадия Ваксберга. Картина эта об одном из самых затаенных преступлений Сталина, о готовящейся в 1953 году, в разгар «дела врачей» и борьбы с «безродными космополитами» депортации, по сути дела на тот свет, еврейского населения той страны, «где так вольно дышит человек».
Зимой 1992 года Гриша приехал на мою выставку в Ригу, чтобы снять обо мне документальную ленту, рабочее название – «Дорога». Его родители – коренные рижане – находились в это время уже в Израиле, в Реховоте. И, разумется, могли только негласно присутствовать на вернисаже. И вот это их негласное присутствие я ощущал под стрекот кинокамеры. Почему? На это была особая причина.
Повернем время вспять. И под стрекот другой кинокамеры обернемся лицом к 1975 году, к тридцатилетию Победы над фашистской Германией, тогда общенациональному празднику и в Латвии.
9 мая, в День тридцатилетия Победы, рижские кинооператоры снимали рекордный урожай лжи. Конечно, они охотнее снимали бы не советских солдат-победителей, а свою сокровенную правду, в образе легионеров с железными крестами на груди, верных соратников Гитлера, смотрящих, как и статуя Свободы, на Даугаву, в ту благословенную сторону, откуда должны приплыть белокрылые парусники. Но на эти заветные съемки дирекция киностудии не отпустила им пленку. (Вот срок могла бы вмазать, обладай властью Большого Дома на улице Ленина, у Матвеевского базара.)
Кинооператоры снимали ветеранов войны, принесших им, согласно заверениям праздничных газет, избавление от нацистского ярма. Художники экрана выцеливали в видоискатель советские ордена-медали и нажимали на гашетку, когда режиссер отдавал им приказ: «Короткими очередями». С какой бы охотой, должно быть, они поменяли бы свои стрекотули на парочку ладных «шмайсеров». Но над Даугавой еще не скользили белые паруса. На рейде все еще, как памятники утраченным иллюзиям и надеждам, стояли в парадном строю краснознаменные эсминцы и сторожевые корабли. По ним палить из «шмайсера» – это себе дороже. Не евреи, чтобы выступать против властей, пасть рвущих, и вырываться за кордон или писать разоблачительные статьи для Самиздата! По ним надо верноподданнически палить из кинокамер. И они палили. Верноподданнически.
Вечером несколько сот оставшихся в живых солдат латышской дивизии собрались в Доме офицеров, чтобы помянуть павших, вспомнить о ратных подвигах и опрокинуть по сто фронтовых грамм за счастливую долю свою. Долю живых...
Лейзер Ипугдин, старший сержант и командир отделения дивизионной разведки в прошлом, инвалид войны в настоящем, натер до зеркального блеска ордена и медали и вместе с орденоносными своими товарищами по оружию направился в Золотой зал.
Лучше бы сидел дома. Дома у него всегда имелся под рукой валидол. В Золотом зале... В Золотом зале не было валидола. В Золотом зале было шампанское, водка, икра, лососина. И пышные, выпеченные в духовке партийного славословия, тосты. И развернутое знамя Латышской дивизии. И возможность сфотографироваться... сняться для киножурнала «Советская Латвия».. вместе с сослуживцами... на фоне этого знамени. Возможность была. Но... права не было.
К Лейзеру Ипугдину, родители и все родственники которого погибли от рук фашистов, антисемитов и погромщиков в Латвии, подошел бывший политрук, а ныне главный редактор республиканской газеты «Циня» т. Иверт и попросил его отодвинуться от знамени. Шага на четыре. Помните? – а до смерти четыре шага... В переводе на нормальный язык можно обойтись и без упоминания о смерти и сказать по-простецки: не занимай ты, Лейзер, своим семитским видом почетное место в кадре, где быть-выставляться «латвиешу биедрим» – латышским товарищам, дивизия ведь латышская по паспорту. (В анекдотах военной поры ее бойцов величали за глаза “жидус стрелниеки” - жидовские, или, кому приятнее, – еврейские стрелки.
Величали... А как величали евреев в других армиях антигитлеровской коалиции? Наверное, просто, как и положено, солдатами, без всякой оскорбительной для слуха словесной примеси. А то ведь и по уху можно получить. Ведь их там было... не один, и не два, а не менее миллиона.
В цифрах это выглядело так...
Евреи в армиях антигитлеровской коалиции, включая и Советский Союз.
1. США ................................. около 600 000
2. СССР ............................... свыше 500 000
3. Польша ........................................ 150 000
4. Франция .........................................86 000
5. Англия ........................................... 62 000
6. Палестина ..................................... 40 000
7. Канада ............................................ 16 000
8. Греция ............................................. 9 000
9. Голландия ....................................... 7 000
10. Бельгия ........................................... 7 000
11. Чехословакия ................................. 7 000
12. Австралия ....................................... 3 000
Всего ............................... почти полтора миллиона.
Достаточно высоко участие евреев и в партизанском движении на территории Советского Союза. Более 25 000 из них сражалось с фашистами на Украине. Свыше 12 000 в Белоруссии. 400 евреев входило в лесную армию Ковпака. Тысячи удостоены орденов и медалей, и лишь один – Исай Павлович Казинец – звания Героя Советского Союза.
Причем надо помнить, что партизанские отряды дислоцировались на оккупированных территориях. И в них попадали те из наших соплеменников, кто избежал поголовного уничтожения.
А кто избежал?.. Не будем гадать. Представим себе этакую цифровую картину и все станет понятно, как дважды два. (Данные из книги Иосифа Кременецкого «Евреи при большевистском строе», Миннеаполис, 1999).
Предвоенная перепись 1939 г. показала, что в СССР проживает 3 020 000 евреев. В результате присоединения Прибалтики, Западных областей, Польских земель и Молдавии к ним добавилось еще 2 150 000. Всего к началу войны мы насчитываем – 5 170 000.
Свыше половины этих евреев было уничтожено фашистами и их приспешниками из местных националистов – украинцами, молдаванами, белорусами, литовцами, латышами, эстонцами. В миллионах это выглядело на бумажке так: от 2, 75 до 2, 9 млн. безоружных людей пало от рук уже не налетчиков и погромщиков, а профессиональных убийц.
Те же евреи, кто из них прорвался на фронт, ни раз доказывал врагу сформулированную мною некогда так жесткую истину боя: когда у еврея в руках такое же оружие, как у его противника, то мы еще посмотрим, чья возьмет, и из кого полетят пух да перья. При равных возможностях... это вам не перины вспарывать наших бабушек!
Наглядно эту формулу могут подтвердить тысячи евреев, гробившие фашистов в воздухе, на суше и в море.
Это Герои Советского Союза летчики Владимир Левитан, сбил 31 немецкий самолет, Виктор Хасин – 26 самолетов, Борис Ривкин – 23 самолета, Яков Верников – 21 самолет, дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич и легендарный старлей А.Горовец, который в небе над Курской дугой уничтожил в ходе одного всего боя девять самолетов противника. Хоть сегодня вписывай в книгу рекордов Гиннесса!
Это еврей-танкист, генерал-лейтенант Дважды Герой Советского Союза Давид Абрамович Драгунский.
Это евреи-моряки, Герои Советского Союза Самуил Богорад, Владимир Коновалов, Израиль Фисанович.
Это евреи-братишки из морской пехоты, как, например, гроссмейстер десанта, Герой Советского Союза майор Цезарь Кунников, занявший когда-то плацдарм на прославившей Л.И.Брежнева, писателя и человека, Малой Земле.
Это еврейские женщины – снайперы Геня Головатова из Одессы и Вероника Фактор из Сталинграда, летчицы Полина Гельман, Зинаида Хофман, Лиза Литвак, Рашель Слотина.
Это еврейские мальчишки, беспризорные дети войны, ставшие в пацанском своем возрасте солдатами, партизанами, разведчиками и прототипами книг и фильмов «Сын полка» или «Иваново детство». Такие, как Давид Хайт, бывший солист рижского еврейского хора, сегодня пенсионер-израильтянин, живущей в Кирьят-Шарете, под Тель-Авивом.

4. Адъютант Кожедуба

Передо мной на столе книга трижды Героя Советского Союза, самого прославленного аса Великой Отечественной Ивана Кожедуба «Верность Отчизне». Развернута она на странице 332. Читаем: «Навстречу нам шел паренек лет пятнадцати, в комбинезоне. У него было подвижное, энергичное лицо, решительная походка. «Давид, подойди, представься моему заместителю, – говорит полковник и добавляет: – Это сын нашего полка». Паренек подошел, вытянулся в струнку и отрапортовал: «Товарищ командир. Моторист, комсомолец Давид Хайт явился».
– Давид, именно так состоялось ваше знакомство? – спрашиваю я.
– Примерно так, – отвечает он мне по-русски с едва различимым, но все-таки неискоренимым акцентом рижских евреев, для которых родным языком был идиш, вторым на пару немецкий и латышский, а третьим... на крайний случай... русский. Война изменила эти приоритеты. И русский стал для Давида главным языком общения на долгие четыре года. Хотя... хотя так и не превратился в родной. Ничего не поделаешь, полиглот-самоучка. Вот образец его речи:
– В полку я пришел, когда мне было четырнадцать с половиной лет. Кончилась война – мне было восемнадцать лет. Когда к нам прибыл Иван Кожедуб, тогда капитан и уже Герой Советского Союза, меня на встречу с ним подозвал командир летного полка полковник Чупиков и сказал: «Ты будешь у него адъютантом».
– Как вы в столь юном возрасте попали на фронт?
– Ну, это тоже история... Когда началась война, я... по требованию отца... сам ушел из Риги. Вместе с войсками. Отец мне посоветовал: «Иди, Давид. Я, сынок, не сумею уйти. Мама твоя больная. Оставить ее не могу. А ты... ты иди. Жив будешь». Брат мой был в армии. Сестры где-то в деревне. Посоветоваться больше не было с кем. Я и ушел за советскими войсками.
– Что стало с вашими родителями?
– Будучи в Берлине, когда Ригу уже освободили, я получил письмо из Горсовета: ваши родители вывезены в гетто и о их дальнейшей судьбе ничего не известно. Приехав затем в Ригу, я узнал, что обе сестры и мама были расстреляны в Румбуле. Отец работал... он был приписан к военному заводу. Но в 1944 году, перед отходом из Риги, немцы его тоже расстреляли.
– Давид, а как складывалась ваша боевая биография?
– В 1941-м году я был принят воспитанником в Первый запасной авиационный полк. Из этого запасного полка я самым натуральным образом убежал... на фронт. Я участвовал в загрузке транспортного самолета и спрятался в нем, укрывшись брезентом. Спрятался среди ящиков с запасными частями для двигателей и улетел на полевой аэродром. На передовую, если так можно сказать. И в результате своего отчаянного, трибунального, поступка попал в один из лучших боевых авиационных полков – девятнадцатый. Сначала я изучал там материальную часть, был мотористом, потом воздушным стрелком. А потом, уже под Варшавой, познакомился с только что назначенным к нам заместителем командира полка капитаном Кожедубом. Он был очень добрый, хороший человек. И прекрасный летчик, который не знал страха и был победителем во всех воздушных боях.
– А приходилось ли вам вылетать на задание вместе?
– Я летал очень часто с ним... Правда, в фюзеляже. Это не разрешалось. Но приходилось действовать так, чтобы перелетать с аэродрома на аэродром. Тогда, уже в победное время, мы часто меняли аэродромы, чтобы находиться поближе от отступающего врага. Допустим, мы стояли в местечке Зосим, под Варшавой, а нам надо перебазироваться в Люблин. Перелет маленький. Я ложился в фюзеляж вместе с чехлами и прилетал в место назначения. Рискованное занятие, зато быстро. Не на грузовиках, не пешодрамом. Однажды в полете Кожедуб получил сообщение по рации, что рядом барражируют немецкие фокке-вульфы. У него был соблазн отклониться от курса и врезаться с ними в бой. Но он отказался от этой мысли, так как в фюзеляже был я, конечно, без парашюта, а в кабине дорогостоящие инструменты, переносное оборудование и какие-то секретные документы.
– Где закончился ваш боевой путь?
- В Берлине. Потом... уже в 1947 году наш полк передислоцировали в Монино, под Москвой. Там Иван Кожедуб был принят в академию Жуковского. Я помог ему обустроить квартиру, где ему предстояло жить с женой. Кстати, я был... как бы это выразиться... инициатором его женитьбы. Как это произошло? Мы регулярно ехали с ним в поезде из Монино в Москву. И вот в вагоне он меня обязательно посылал посмотреть, сидит ли на «ее» скамеечке полюбившаяся ему девушка.
– Как ее звали?
– Вера... Сам он стеснялся подойти и с ней познакомиться. Я их познакомил. И, получается, был инициатором их свадьбы. А потом... потом дороги наши разошлись. Он учился в академии. А я... я.... Демобилизовался я старшиной, имея многие награды... Награды... Значит, непосредственно, что у меня было, – медаль «За отвагу», медаль «За боевые заслуги», орден Славы, орден Красная звезда, медали «За победу...», «За Варшаву», «За Берлин». И еще юбилейные... Вот так...
– Приходилось ли вам на фронте чувствовать среди солдат, что вы еврей? Намекали ли вам на это в том или ином смысле?
– В нашем полку нет. Ну, а если говорить откровенно, то я помню: были случаи. Это – когда мы находились, уже непосредственно под Берлином, в дивизии Василия Сталина, сына нашего отца народов. Дивизия так и называлась «Сталинская». Но неофициально. С Василием Сталиным я был лично знаком. И скажу вам по совести, он был действительно большим антисемитом. Он часто выражался... высказывался... э-э... с такими антисемитическими выпадами... И Кожедуб ему всегда после этих высказываний говорил: «Вася! Ты моего Давида не трогай!»
– Получается, Василий Сталин имел на вас зуб из-за того, что вы еврей, и не пришибленный какой-то, а этакий бравый молодец – вся грудь в орденах и медалях?
– Нет... Что я в то время был для Василия Сталина?.. Маленьким человеком, не имеющим никакого значения, пусть и в медалях да орденах. Этого добра у него самого было достаточно. В принципе я чувствовал, что он просто антисемит. Всегда он рассказывал анекдоты антисемитические. Не стеснялся меня. Естественно, матерщинник большой был. И, конечно, большой пьяница. И потом... еще интересно... Ему было известно, что я знаю немецкий язык и поэтому без трудностей добывал у немцев спиртное в обмен на всякие консервы… Вот он и говорил иногда Кожедубу: «Скажи своему жидяре, чтобы он притащил и мне что-нибудь в таком духе». Не хватало ему казенной выпивки, немецкого шнапса хотелось. Выслушивая эти просьбы, Иван Кожедуб всегда брал меня под защиту, отвечал сыну Сталина так: «Ну, Вася... как тебе не совестно?» А Василий Сталин то ли смущался от этих слов, то ли притворялся: «Ну, Ваня... – отвечал: – Нет, я к Давиду твоему хорошо отношусь... Я просто так... значит... Извини... шутка...» Для него шутка, для меня... Кстати, у нас в дивизии была еще одна птица большого полета, еще один сыночек с антисемитскими повадками, правда, не столь сильными. Леша Щербаков, младший лейтенант Леша Щербаков, сын того Щербакова – из самых главных приближенных Иосифа Виссарионовича Сталина. Он был молодой летчик-неумеха. Не умел даже правильно садиться, делал «козлы». Все, собственно говоря, над этим смеялись. Не в лицо ему, понятно. Если он вылетал на задание, то вокруг него шло несколько самолетов прикрытия. Когда они группой сбили один «фоккер», я помню это как сегодня, через три-четыре дня он уже получил орден «Боевого Красного Знамени». После этого на специальном «Дугласе» отвезли его в Москву, чтобы там он красовался наградою. А кроме награды, он увез в Москву много золотых колец и браслетов, которые, чего скрывать, он со товарищами выискивал в покинутых немецких домах. Сам искал, друзья его, да и меня подбивал искать для него драгоценности. Мало ему было бесплатной жизни на верху власти, богатым еще хотел быть.
– Как сложилась ваша жизнь после войны?
– Я вернулся в Ригу. Поступил в вечернюю школу, затем в школу милиции, которую я кончил... но звание лейтенанта получил почему-то только в конце пятьдесят второго года.
– Во время «дела врачей» и «безродных космополитов»?
– Верно-верно... И я не успел сшить себе офицерский мундир, как меня – уже в пятьдесят третьем, да, зимой пятьдесят третьего года, – вызвал начальник учебной части и сказал: «Давид, мы должны тебя уволить. Почему, спрашиваешь? Потому что ты скрыл от нас, что родился в Париже».
– В Париже?
– Что касается Парижа, то я... мой... мои родители уехали из Риги в Израиль. И жили здесь в 1924-26 годах. Но так как отец неважно чувствовал себя в этих климатических условиях, то моя семья решила вернуться обратно. В отличие от братьев моего отца. Те остались жить в Палестине, и трагедия войны их не коснулась вплотную. Мои же возвращались в Ригу на корабле, через Марсель. Там, в Марселе, я и появился на свет. В двадцать шестом году, как раз в октябре. А так как я появился на свет в Марселе, то мне и написали, что я родился в Париже. Наверное, это звучит красивее. Тем более что Ригу тогда называли маленьким Парижем. Вот этот Париж и сказался на моей милицейской биографии. Впрочем, не только он. Когда меня увольняли, мне в вину поставили, что братья отца не вернулись в Ригу с моими родителями – а это ведь намек на то, что верная их смерть в гетто была бы спасительной для моей милицейской карьеры. И еще... что сестры матери проживали в Америке и Финляндии. Мол, мне из-за этого нет полного доверия. Я слушал эти доводы, и мне было горько и смешно. Это надо же, пройти всю войну, иметь правительственные награды, числиться одним из лучших работников, быть коммунистом – и... и... им найти такой унизительный способ, чтобы избавиться от меня. Но в результате не они от меня, а это я избавился от них, уехав в семидесятые в Израиль... Афидерзен, товарищи!

5. Плоды Древа познания добра и зла

Среди евреев от 117 до 140 Героев Советского Союза, 12 полных кавалеров солдатского ордена Славы, это – Л.Блат, Г.Богорад, С.Бурман, Н.Гизис, Л.Глобус, Б.Заманский, Е.Минкин, В.Пеллер, Э.Рот, Д.Сидлер, Ш.Шапиро, С.Шилингер.
Среди них 200 000 награжденных боевыми орденами и медалями, 276 генералов и адмиралов, 115 руководителей крупнейших промышленных предприятий, авиационных, танковых, артиллерийских заводов.
Среди них 20 000 женщин, связисток, врачей, медсестер, снайперов, летчиц.
Среди них 200 000 погибших на передовой, в схватке с врагом, и 80 000 расстрелянных в лагерях военнопленных, значительная часть из них выдана немцам своими же товарищами по оружию.
Свои же товарищи по оружию, когда они заседали в «вышестоящих кабинетах», на кайфовых креслах начальников политотдела армии, как коммунист №2, писатель №1, кавалер ордена Победы №5 маршал и полковник одновременно Л.И.Брежнев, зачастую вычеркивали из наградных листов неблагозвучные фамилии. По словам Иосифа Кременецкого и Льва Аркадьева, автора книги «Как звали неизвестных», сейчас документально подтверждено о преступном сокрытии в СССР героических деяний евреев в годы Великой Отечественной войны.
Всем в Союзе известен подвиг Зои Космодемьянской, пишет Лев Аркадьев, но партруководство замалчивало, что еще раньше такой же подвиг совершила еврейская девушка Маша Брускина – Мириям Борисовна Брускина. Дело о присвоении ей звания Героя Советского Союза застряло в партийных инстанциях. Даже журналисты, пытавшиеся впоследствии, в благополучные мирные годы, рассказать в печати о ее подвиге, подвергались репрессиям.
Так же поступили коммунистические проповедники интернациональной любви ко всему живому с другой еврейской героиней Машей Синельниковой – Марией Вульфовной Синельниковой.
Вместе со своей напарницей Надей Прониной она была заброшена в немецкий тыл. Благодаря полученным от разведгруппы данным командование установило местораспололожение крупного вражеского штаба, который и был вскоре уничтожен. Судьба же советских лазутчиц сложилась трагически. Они попали в плен к фашистам и были расстреляны. Командование 43-ей армии представило девушек к присвоению звания Героя Советского Союза. Но... ему не дали хода по причине неблагозвучного отчества Синельниковой – Вульфовна.
Столь же неблагозвучно звучали отчества, подчас и имена, многих других, хамски забытых в недрах партийных канцелярий героев войны. Вслушаемся – Абрам Исаакович Левин или Товье Хаимович Райс. Прочтем – «во время боев в селе Жигарева под Москвой 22 февраля 1942 года Абрам Исаакович Левин закрыл своей грудью амбразуру дзота». На год раньше, напомним, чем Александр Матросов.
Такой же подвиг совершили еще два еврея. Товье Райс и Иосиф Бумагин из Биробиджана. Из них только лейтенант Бумагин, имеющий русифицированную фамилию, был удостоен звания Героя Советского Союза. Посмертно, разумеется.
«Нелояльными» к советской власти именами и фамилиями обладали и те из еврейских летчиков, которые самоотверженно отдавали за нее свою жизнь, повторив подвиг капитана Гастелло: направили горящую машину в скопление вражеских войск – вместо того, чтобы покинуть ее с парашютом.
Это – Исаак Зиновьевич Прейсанзен, Исаак Моисеевич Бецис, Исаак Абрамович Иржак, Зиновий Абрамович Левицкий, Исаак Давидович Шварцман, Илья Борисович Катунин, Израиль Капелевич и Виктор Чернявский. Из них отмечен званием Героя один лишь Илья Катунин, по той же, вероятно, причине, – русификации фамилии.
Живее всего характеризует отношение к евреям такой, я бы даже сказал, забавный случай с великим партизаном земли русской Финкельштейном (Мирановичем). Его представляли к званию Героя Советского Союза пять раз. И все безрезультатно. Наконец партийные боссы смилостивились над чрезмерно отважным евреем: откажешь ему в одном подвиге, так он тут же совершает другой, будто не сидится ему в каком-то укромном месте. И вот... на шестом заходе неравнодушный к подвигам Финкельштейн наконец-то получил звание Героя. Но теперь уже Героя Социалистического труда, когда в послевоенные годы был председателем колхоза.
Но уж совсем безобразно, подло, по-предательски коммуняги поступали с легендарными советскими разведчиками.
В тылу у немцев успешно функционировали три агентурные сети – Анатолия Гуревича и Леопольда Треппера, Шандора Радо и Яна Черняка. Все они, эти мушкетеры незримого фронта, были евреями. И, несмотря на это, они действовали в самом пекле.
Первая агентурная сеть – это воспетая в романах и фильмах «Красная капелла». В нее, само собой, Штирлиц с малоразговорчивой связисткой Катей не входил. В нее входили разведгруппы Харнака и Шульце-Бойзена, а в Парижское ответвление – остальные евреи во главе с Анатолием Гуревичем. Перечислим, чтобы сохранить имена для истории. Яков Бронин, Семен Гиндин, Александр Гиршфельд, Борис Гордон, Гиери Робинсон, Герш и Мира Сокол, Софи Познанская, Давид Ками, Герман Избуцкий, Вера Аккерман, Сарра Гольдберг, Исидор и Флора Шпрингер, Жак и Рашель Гунциг, Франц Шнейдер, Абрам Рейкман, Лион Грософогель, Лиана Берковиц, Гилель Кац, Жанна Пезан, Рита Арнольд.
В числе главных сведений, переданных этими евреями в Москву, были: «План Барборосса» - с полным содержанием системы стратегического развертывания немецких войск накануне нападения на СССР, план «Блю» – о броске немцев на Кавказ в 1942 году, о прекращении наступательных операций на Ленинград.
По оценке адмирала Канариса, начальника Абвера, деятельность этой группы советских разведчиков стоила немцам 200 000 солдат. Поэтому не мудрено, что большинство из этих бойцов незримого фронта погибло, попав в руки гитлеровцев в 1942-ом году. А кто выжил... Тот, естественно, был наказан родной Советской властью. И командир «Красной капеллы» Леопольд Треппер (умер в Израиле, репатриировавшись на родину предков после отсидки в лагере), и Анатолий Гуревич, и Шандор Радо, и радист Рихарда Зорге – Макс Клаузен. Всех их кинули в ГУЛАГ, чтобы знали – почем фунт лиха и зарубили на носу: «Родина помнит, Родина знает, г д е в облаках ее сын пролетает. В каких бы облаках ни пролетал, а с е с т ь придется обязательно. Не с я д е ш ь сам, так товарищи по-добрососедски помогут – п о с а д я т. Так-то, блин!»
Благодаря своей образованности и знанию языков многие евреи служили не только в разведке, но и в тех родах войск, где требовалось специальная подготовка на порядок выше, чем, допустим, в матушке-пехоте, – в оперативных отделах и штабах армий и дивизий.
Среди них были и два командующих армиями, Я.Г. Крейзер и Л. С. Свирский. 23 еврея командовали корпусами, 89 – дивизиями, 239 – полками, 87 – отдельными батальонами. Пять еврейских генералов были начальниками штабов фронта, десять возглавляли штабы армий, бессчетное число полковников, майоров, капитанов – штабы дивизий, бригад, полков, батальонов.
А если заводить речь о роли евреев-ученых, создателях отечественных самолетов, танков, артиллерийских установок, таких как Герои Социалистического труда Михаил Иосифович Гуревич, Семен Алексеевич Лавочкин, Жозеф Яковлевич Котин, трижды Герой Социалистического труда Борис Львович Ванников...
Если заводить речь о евреях – руководителях авиационных, танковых, артиллерийских предприятий, таких как М.Б.Шенкман, В.С.Берман, И.М.Зальцман, Е.Э.Рубинчик, Б.А.Фраткин, Л.Г.Боярский...
Если заводить речь о евреях – руководителях автомобильной, судостроительной, металлургической промышленности, таких как П.И. Шварцбург, Е.А. Локшин, П.И.Коган...
Если заводить речь о них – о всех, то одними только фамилиями и именами мы заполним все живое пространство газетных полос. Куда же поместить тогда деятелей искусства и культуры, чьи имена просто-напросто у всех на слуху?
Уверен, и по сей день на слуху... Сомневаетесь? – «Столько лет прошло!» Что ж, мы не гордые. Проверим... Я называю имя. А вы по ассоциации с именем откликаетесь эхом. Итак...
Юрий Левитан ........................... передачи важнейших сообщений по радио.
Леонид Утесов ........................... «Раскинулось море широко».
Марк Бернес ................................ кинофильм «Два бойца».
Илья Эренбург ............................ военная публицистика.
Василий Гроссман .......................роман «Жизнь и судьба».
Александр Бек ............................. роман «Волоколамское шоссе».
Марк Фрадкин ............................ «Песня о Днепре».
Михаил Светлов ...........................«Каховка».
Маргарита Алигер ........................поэма «Зоя».
Павел Антокольский ....................поэма «Сын».
Вера Инбер ................................... поэма «Пулковский меридиан».
Сигизмунд Кац ............................. песня «Шумел сурово Брянский лес».
Матвей Блантер ............................ песня «Катюша».
Марк Лисянский ........................... «Я по свету немало хаживал...»
Исаак Дунаевский ........................ композитор.
Давид Ойстрах .............................. скрипач.
Эмиль Гилельс .............................. пианист.
Борис Пастернак ............................поэт.
Словами Бориса Пастернака, давшими мне название для этого очерка, я его и заканчиваю: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать».
Аминь, евреи! Будем жить! Нам это от веку дано!
Дано... – «Но быть живым, живым и только,
Живым и только – до конца».