ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

Рецензия

Толстая красивая книга: Олег Лекманов* «Любовная лирика Мандельштама».
Книгу с таким названием будут читать не только засушенные креветки-филологи, но и просто люди, такие как я, например.
Надо ещё и отдать должное автору: своё исследование он не перегрузил той самой научной терминологией.
В первых главах – «Останься пеной, Афродита» и «Всё движется любовью» – мы видим Мандельштама ещё робким, закомплексованным, что называется, ещё только подбирающимся к предмету, столь вожделенному мужчине, к женщине!
Самое интересное начинается, конечно, когда автор переходит к рассмотрению отношений Мандельштама с конкретными женщинами. И – совершенно справедливо – Лекманов* начинает с Марины Цветаевой.
Тут я призадумалась и вспомнила строки Николая Глазкова:

«Только быть не надо дверью
И не надо притворяться».

Но Мандельштаму нужна именно эта самая «дверь» – вхождение в русскую культуру, спаянную с европейской. Но это вхождение возможно через страсть, через телесное, через конкретную женщину:

В разноголосице девического хора
Все церкви нежные поют на голос свой,
И в дугах каменных Успенского собора
Мне брови чудятся, высокие, дугой.

И с укрепленного архангелами вала
Я город озирал на чудной высоте.
В стенах акрополя печаль меня снедала
По русском имени и русской красоте.

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,
Где реют голуби в горячей синеве,
Что православные крюки поет черница:
Успенье нежное — Флоренция в Москве.

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне — явление Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой.

Лекманов* согласен с Надеждой Мандельштам:
«После расставания с Цветаевой он очень скоро начал писать стихи, обращенные к другим женщинам. Как точно сформулировала в своих воспоминаниях вдова поэта, «Цветаева, подарив ему свою дружбу и Москву, как-то расколдовала Мандельштама».
Ну, я думаю, что относительно этой самой «дружбы» вдова поэта лукавит.
Никакая дружба женщин не нужна Мандельштаму.
Слово Ахматовой:
«Всех этих дореволюционных дам (боюсь, что между прочим и меня) он через много лет назвал—«нежными европеянками»:

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных
Сколько я принял смущенья, надсады и горя!»

Действительно, «донжуанский список Мандельштама», как и подобный список Пушкина, – перечисление не побед, а поражений.
Но Лекманов* как бы принуждает меня думать дальше.
Итак, вожделенные женщины – «европеянки». А поэт, он, выходит, не «европеец»?
Нет, он себя таковым не чувствует. А что чувствуют они?
Саломея Андроникова в пересказе Лимонова:
«Втроем, насколько я помню, мы сидели в шезлонгах, петербургские девушки... <...> Рядом недалеко от нас возилась в мокром песке, вокруг граммофона, группа мужчин. Они вытащили на пляж граммофон, дуралеи, и корчили рожи, чтобы привлечь наше внимание. Среди них был и Мандельштам. В те времена, знаете, дамы не купались, но ходили на пляж... <...> Мы все, хохоча, обсуждали мужчин в группе. <...> Когда <...> речь зашла о Мандельштаме, мы все стали дико хохотать, и я вскрикнула, жестокая: «Ой, нет, только не Мандельштам, уж лучше с козлом!».
Тут я все и поняла!
Козел – дьявол! Лучше с дьяволом, чем… с евреем!..
Так. И в жизнь и стихи Мандельштама входит Надежда Хазина, и буквально тащит его «в смесительное лоно».
Но подумаешь, бином Ньютона! Мы того и ждали:
«Вероятно, наша связь остро пробудила в нем сознание своей принадлежности к еврейству, родовой момент, чувство связи с родом: я была единственной еврейкой в его жизни».
Прибавим: и единственной женой, законной женой.
Вот тут я не соглашусь с Лекмановым*: никакого намёка на историю дочерей Лота в стихотворении нет.

Вернись в смесительное лоно,
Откуда, Лия, ты пришла,
За то, что солнцу Илиона
Ты желтый сумрак предпочла.

Иди, никто тебя не тронет,
На грудь отца, в глухую ночь
Пускай главу свою уронит
Кровосмесительница-дочь.

Но роковая перемена
В тебе исполниться должна.
Ты будешь Лия — не Елена.
Не потому наречена,

Что царской крови тяжелее
Струиться в жилах, чем другой —
Нет, ты полюбишь иудея,
Исчезнешь в нем — и Бог с тобой.

Туда, к «отцу», смешав свою иудейскую кровь с кровью полюбленного иудея…
Прочь от Елены – от европейства…
Но увы – она для него, полюбленного, так и остаётся Лией, то есть нелюбимой.
И попытки войти, даже взять штурмом это европейство не прекращаются.

За то, что я руки твои не сумел удержать,
За то, что я предал соленые нежные губы,
Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать,
Как я ненавижу плакучие, древние срубы!

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,
Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко.
Никак не уляжется крови сухая возня,
И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел!
Зачем преждевременно я от тебя оторвался!
Еще не рассеялся мрак, и петух не пропел,
Еще в древесину горячий топор не врезался.

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,
И чувствует город свои деревянные ребра,
Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,
И трижды приснился мужам соблазнительный образ.

Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?
Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.
И падают стрелы сухим деревянным дождем,
И стрелы другие растут на земле, как орешник.

Последней звезды безболезненно гаснет укол,
И серою ласточкой утро в окно постучится,
И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,
На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится.

Любопытно, что Мандельштам ни разу не использовал образ похищения Зевсом Европы, дочери финикийского царя Кадма.
Между тем «Лия», конечно, не может препятствовать явлению «нежных европеянок».
И вот они – «девочки, катящие серсо» – Ольга Гильдебрандт-Арбенина и в особенности Ольга Ваксель.
С этой последней Мандельштама начинают связывать некрофилические в своём роде отношения.
Потому что она… мертва. Именно поэтому она теперь может принадлежать поэту безраздельно.

И твердые ласточки круглых бровей
Из гроба ко мне прилетели
Сказать, что они отлежались в своей
Холодной стокгольмской постели.

И прадеда скрипкой гордился твой род,
От шейки ее хорошея,
И ты раскрывала свой аленький рот,
Смеясь, итальянясь, русея...

Я тяжкую память твою берегу,
Дичок, медвежонок, Миньона,
Но мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.

Вот теперь через неё можно войти в русское-европейское:

Есть за куколем дворцовым
И за кипенем садовым
Заресничная страна —
Там ты будешь мне жена.
Выбрав валенки сухие
И тулупы золотые,
Взявшись за руки, вдвоем
Той же улицей пойдем
Без оглядки, без помехи
На сияющие вехи —
От зари и до зари
Налитые фонари…

И тут вдруг отыскивается для Мандельштама удобный, классический, так скажем, Восток:

…маком бровки мечен путь опасный...
Что же мне, как янычару, люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жалкий полумесяц губ...
Не серчай, турчанка дорогая,
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь;
Твои речи темные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь…

Но и отношения с Марией Петровых – отнюдь не победа, но снова поражение. И Мандельштам мстит. В «турчанке», разрывающейся между несколькими любовниками, он провидит (и ведь угадал!) нечто уж совершенно прозаическое:

Марья Сергеевна, мне ужасно хочется
Увидеть вас старушкой-переводчицей,
Неутомимо с головой трясущейся
К народам СССР влекущейся,
И чтобы вы без всякого предстательства
Вошли к Шенгели в кабинет издательства
И вышли, нагруженная гостинцами —
Недорифмованными украинцами…

Жизнь и стихи движутся к концу.
Воронежская любовь, Наталья Штемпель – отказавшаяся стать женой (бессознательное – «лучше с Козлом»?)
И Мандельштам благословляет Наташу на русское, исконное, фольклорное брачное счастье:

Стану я совсем другою
Жизнью величаться.
Будет зыбка под ногою
Легкою качаться.
Будет муж, прямой и дикий,
Кротким и послушным,
Без него, как в черной книге,
Страшно в мире душном...
Подмигнув, на полуслове
Запнулась зарница.
Старший брат нахмурил брови.
Жалится сестрица.
Ветер бархатный, крыластый
Дует в дудку тоже,
—Чтобы мальчик был лобастый,
На двоих похожий.
Спросит гром своих знакомых: —
Вы, грома, видали,
Чтобы липу до черемух
Замуж выдавали?
Да из свежих одиночеств
Леса — крики пташьи:
Свахи-птицы свищут почесть
Льстивую Наташе.

И последней любовью оказывается русская женщина – величественное словосочетание – Еликонида Попова!
Здесь уже любовь к телу сливается с любовью к душе:

И на груди удивительны
Эти две родинки смелые.
В пальцах тепло не мгновенное —
Сила лежит фортепьянная,
Сила приказа желанная
Биться за дело нетленное...
Мчится, летит, с нами едучи,
Сам ноготок зацелованный,
Мчится, о будущем знаючи,
Сам ноготок холодающий.
Славная вся, безусловная,
Здравствуй, моя оживленная —
Ночь в рукавах и просторное
Круглое горло упорное.
Слава моя чернобровая,
Бровью вяжи меня вязкою,
К жизни и смерти готовая,
Произносящая ласково
Сталина имя громовое
С клятвенной нежностью, с ласкою.

Она – последняя, она от жизни и смерти, она – посланница того самого Царя.
«И меня только равный убьёт».
Кто же равен Поэту? Царь!
И убил.
И в заключение хочу поблагодарить Олега Лекманова* за эту его книгу.
Редкий случай, когда современное литературоведческое исследование будит твою мысль, заставляя снова и снова всматриваться в давно, казалось бы, знакомое.


*Олег Лекманов признан иностранным агентом Министерством юстиции Российской Федерации.