СТРУЯ

На спектакле Усть-Камаринского Театра драмы и комедии, а вернее, за первые три минуты этого удивительного зрелища мне хотелось спросить хоть у кого-нибудь, а где этот Усть-Камаринск находится? Я человек московский и, как шутят злые языки, не то что Садового, но Бульварного кольца не покидал (неправда; в клубе Мельникова я бывал, почитай, каждую неделю; теперь-то, конечно, дудки-с). Могу не стесняясь признаться, что никакого Усть-Камаринска в глаза не видел даже на глобусе. Но я вообще не из стеснительных, о чем знает всякий, кто читает мой закрытый канал (подписка не дороже чашки кофе в Гринвич-Виллидж; ах, какой там кофе; спокойно, говорю себе, Сева Серосовин, спокойно, к чему это здесь и теперь). Так что я спросил бы про Усть-Камаринск – да не у кого было! В маленьком зале окраинного ДК имени Луначарского (творение архитектора Веснина, между прочим; а какого из братьев – не скажу!) кроме меня было человек, может, 10; сидели в темноте и в отдалении друг от друга, на перевернутых ящиках (стилизованных, стилизованных, как мне объяснили; зрители гарантированы от проникновения ржавой арматуры кое-куда, ха-ха). Такая брутальная, очень подходящая к зрелищу, которое мы увидели, альтернатива рассадки по мягким мешкам.
Забегу вперед: поиски города Усть-Камаринска навели вашего покорного слугу на кое-какие мысли и заставили взглянуть на Усть-Камаринский «Макбет» иначе, чем непосредственно после самого спектакля. И вот то, что вы сейчас в моем блоге читаете, это продукт, так сказать, суммарный: сам спектакль плюс размышления о роли и месте УК в русской истории (почти правда).
Я ведь почему вообще в этот метельный московский вечерок поплелся в окраинный ДК (прямо как на секретные постановки – например, Петрушевской – в советские времена, которые я, конечно, не застал, но так много наслушался про них от старших товарищей)? Потому что там проходит фестиваль «Артикул» (то есть, собственно, Art&cool, но сейчас по-русски писать как-то… спокойнее; скрепы, скрепы). А организаторов фестиваля (тех из них, кто еще в России) я знаю давно и хорошо, и всегда жду от них чего-нибудь этакого. И вот – пожалуйста, дождался «Макбета УК». Ибо так по-настоящему назывался спектакль, о котором я все пытаюсь завести речь, да как-то сбиваюсь, не решаясь приступить (ну, надеюсь, понимаете, что это лишь фигура речи; еще бы я чего-нибудь боялся).
Сцена – пустынна. Grey box с минимальной световой игрой, практически безакцентной. Звучит музыка (Шостакович к «Гамлету»; о, не случаен здесь этот тревожный, даже трагический штрих!). Появляется Макбет (известный всей театральной Москве Ваня Поливановский, небольшого роста, очень щуплый; движется он с какой-то удивительной, полублатной, полубалетной пластикой; я был предупрежден, а то бы, может, его и не узнал бы). Макбет полон рефлексии насчет развязанных им военных действий против Англии, то есть против Малькольма и Макдуфа. Которые все никак не приведут к успеху. В чем же причина?
Да, Шекспир, как обычно, начинает лить горькие слезы по поводу искаженного текста уже на этом месте (к чему ему не привыкать, современные постановщики великую тень ни фига не щадят). Ибо, строго говоря, не Макбет напал на лордов, а они на него (справедливо, конечно, напали, но факт остается фактом). Но то ли предстоит вынести Барду дальше! Те ли испытания его ждут!
Я с позволения организаторов записал все на камеру своего айфона, потом пересматривал-переслушивал несколько раз. В чем же Макбет Ваня, вышедший, как подчеркивается, на белый свет из бункера под крепостью, причем впервые за несколько месяцев, упрекает себя?
Достается, между прочим, леди Макбет, которая его на всю авантюру и сподвигла. (Надо сказать, выражений, не всегда цензурных, лорд Макбет в отношении ее не жалеет). Ругает он ее, однако, скорее в комическом ключе, в стиле Васисуалия Лоханкина, ибо милые бранятся – только тешатся. Не стоит думать, что Макбет женского пола предпочтительна в качестве политической альтернативы Макбету пола мужского. Причем мы саму леди на сцене сперва и не увидим, ибо появляется вестник и все мнется, не решаясь сообщить королю Шотландию какую-то грустную весть.
– Ну говори ж скорее, о несчастный!
– Но, сир…
– Не сиркай тут, а говори, иль в штурмовой отряд ты захотел?
– Отнюдь!
– Боишься? То-то. Отвечай скорей: что там могло еще случиться, кроме того, что все мои войска рассеяны, удар проклятых лордов их разметал, как мошек, по холмам Шотландии любимой… Подобно ветру, дующему с гор дождливой ночью. И никто, никто не соберет их вместе! Так коровы разбредаются, лишь только уснет пастух. Пастух – мой разум; где же он, зачем уснул? О горе, горе мне! Ну, говори.
– Но, сир…
– Я что сказал?!
– Я должен отвечать. Что ж. Леди Макбет бежала.
– Как, куда? Не может быть!
– Бежала в Англию к презренному врагу. И забрала с собой казны остаток, и все оружие. Увы, наш арсенал – он пуст.
Макбет рушится на сцену ничком. Вестник, пятясь, покидает место действия.
Смотрящий на все это с открытым ртом ваш Сева пришел в себя. Публика (фестивальная!) принимала все как должное. Дескать, и не такое видали. Э, нет! Это вам не наивные голые тела в прошлогоднем спектакле театра из Урюпинска (кажется). И даже не объятия с выкрашенной акварельными красками наголо бритой козой (в позапрошлом году, на самом, пожалуй, скандальном фестивале).
«Макбет» (я о пьесе, а не о Ване, имеющем в узких театральных кругах интимное прозвище «Ваня в ванне») – он ведь каков? (И в этом ловушка!) Таков: интуитивно понятен каждому. Вот вспомнились мне мысли, высказанные одни русским поэтом без малого две сотни лет назад. Он сравнивает Гамлета и Макбета, склоняясь перед непонятностью для широкой массы первого, противопоставляя ему второго: «Макбетъ же, напротивъ, поразитъ съ самаго начала всякаго: красоты его большею частію таковы, что и простолюдинъ и ученый, и прозаикъ и поэтъ, и свободный романтикъ и даже подобострастный поклонникъ прежней Французской школы, должны ихъ признать, сколь бы тому ни противились ихъ предразсудки, должны ихъ почувствовать, хотя конечно и не въ равной степени, съ живостію не одинакою. Естественно, что подобная поэма легче можетъ быть понята, нежели Гамлетъ, писанный, можно сказать, только для извѣстнаго круга читателей; естественно, что надъ оною скорѣе изтощится критика».
И тут «Гамлет» Шостаковича, повторю, очень даже кстати! Являясь противофазой, апофатическим акцентом, он намекает на сказанное, но и одновременно отрицает его!
Ведь да! Даже после основательной вивисекции текста (которую я не очень-то обычно одобряю, вызывая даже неудовольствие любителей новых форм – но тут, возможно, особый случай), да, и после нее «Макбет» (и Ваня тоже) все еще «понятен», все еще «красив» для зрителей. То есть сколько не отрезай от великого творения по кусочку, самого последнего кусочка так и не отрежешь; в том и чудо классики!
Но вернемся к спектаклю. Следующим, кто тревожит несчастного Макбета, оказывается переодетый в солдата лорд Макдуф, он проник из вражеского стана в замок короля, чтобы склонить его к миру, точнее, к капитуляции.
Кратко и четко он объясняет то, что мы уже и так знаем: войска разбежались, остатки бьются неделями за какую-нибудь «избушку лесника», притом на помощь лордам идут все новые и новые подкрепления, золото и оружие из Франции и других стран. Тут следует интересный диалог относительно внешней политики… Записался плохо.
Заканчивается все вполне символически – на 33-й минуте спектакля (уж не знаю, подгадали ли так удачно или само получилось). Макбет закалывает себя кинжалом. Появляется леди Макбет. Именно она теперь будет править несчастной Шотландией, которой, конечно, предстоит выплатить обиженной Англии немалые реституции. Ну что ж! Надо отвечать за свои поступки, за деяния властителей; коллективная ответственность – вот к чему взывает этот спектакль. Глас вопиющего в пустыне? Не знаю, не знаю… Может быть, наоборот, отголосок мощного хора.
…думал я, выходя, ни с кем не прощаясь. В окраинную метель. В коллапс этой зимы. Пройдя шагов десять по сугробам, я обернулся: ДК как будто исчез. Сгинул, как и не бывало. Я не знал, куда идти; Сева Серосовин гибнул на глазах в дебрях востока Москвы!
Метель выла и грохотала. Я вызвал такси, переплатив безбожно.
Наутро произошедшее, виденное, стало мне представляться каким-то сном. Немедленно я написал несколько строк устроителям «Артикула», супругам Б. и М.. Спрашивал о театре, о спектакле. Мессенджер дал знать об ответе только к вечеру, я все не находил места. Написано было следующее:
«Говорить не можем. Мы с Ваней и М. на пути в Шереметьево. Держи за нас кулачки».
И эти уезжали! Ожидаемо, ожидаемо. И Ваня тоже. Ваню жалко. Гоша Рубчинский театрального мира, нежный, ранимый хулиган…. Где теперь, под каким солнцем будет цвести твоя подворотня? Нас, остающихся, впрочем, жальче.
Сева, Сева, сказал я себе, не время жалеть себя! Разберись сначала, что с «Макбетом»!
Режиссер (он же автор этюда – а это, конечно, этюд, не более того) анонимен. Это мне шепнула та самая М. Актеры (не сказал этого) все были в масках. И было их, кроме Вани, трое.
Я взял глобус (шутка; открыл приложение с картами).
Ну, вы поняли. Вы все поняли, дорогие мои. Уголовный кодекс. Управляющая компания (кстати, кстати, никто ведь и не позаботится поменять лампочку в подъезде, в нашей дореволюционной подъездной башне, изрядно облупившейся после небрежного ремонта; вот напишу им через «Активный гражданин»). Урановая комиссия. И все. Ибо
НИКАКОГО УСТЬ-КАМАРИНСКА НА СВЕТЕ НЕ СУЩЕСТВОВАЛО.
И, более того,
НИКАКОГО ДК ИМЕНИ ЛУНАЧАРСКОГО НЕ СУЩЕСТВОВАЛО ТОЖЕ.
Вот такая, дорогие мои, вышла со мной история. И если вы скажете, что весь спектакль разыгрывался у меня, извините, в мозгу, разгоряченном коктейлями (ну, ну, не более трех) в «Медной уточке» (адрес в описании)… И антидепрессантами, ибо без них который уж год не могу спокойно смотреть на происходящее. Если вы скажете, что не только никакого ДК Луначарского не существует, как и Усть-Камаринска, но и Б., М., и Вани, Вани, самое главное, – что мне вам ответить, кроме как снова посоветовать зайти на мой частный канал? (Про цену подписки я уже извещал; подписка доступна из любой точки планеты, по которой разметало нас, нежных).
И это только отчасти шутка, между прочим.
Все это я вообразил от начала до конца. Каюсь.
О, если бы я мог, я бы ставил у себя в воображении и не такие спектакли. Но увы – музыка звучит глухо и фальшиво. Декорации рушатся (и не как в финале рощинского «Дон Кихота» в МХТ, а непроизвольно, сами по себе). Свет мечется бестолково. Актеры разбегаются. Воображения Севы Серосовина, вашего верного теаблогера, хватает только на сотворение летучих метельных призраков – и то в масштабе отдельных сцен. Даже не спектакля.. .
А как говорил мой Р.В., обожаемый: «В театре других миром правит человек. В моем театре правит Бог. Поэтому от словесного общения друг с другом не зависит ни-че-го. Надо уметь слышать коды. Там, наверху, есть струя света, в которую попасть очень трудно. Но только это попадание в источник может двинуть театр в неизведанность. Если ты способен видеть свет, если ты помнишь поцелуй Бога, помнишь всю жизнь и это позволяет тебе оставаться ребенком, то твое одиночество обернется уединением. В нем не будет боли, потому что ты будешь чувствовать свет внутри тебя». И добавлял, резвясь, – «в струю попасть трудно, но иногда струя может попасть в тебя самого, причем не всегда это плохо, не всегда».
Вот, я один. И света не чувствую. И струи, ни в каком виде.
Да, кабы горел, струился сей свет, я б и не такого, повторю, «Макбета» в сознании поставил. А еще лучше – вернулся бы в лето 2012 года, на средиземноморское побережье, и опять прошел бы по набережной под ручку с Ваней, щурясь от соленого ветра.
Увы, увы, прочитанное вами – это максимальное сопротивление, на которое я способен. А многие разве что на «Теремок» способны с мышкой-норушкой в главной роли. Вот и вся струя.

КЕНТАВРЫ

Мать была сегодня беспокойна, то ли таблетки не пила, то ли они не действовали уже. Сидели с ней на кухне, не изменившейся, в общем, с детства – или уж тут память вмешивалась, мешала: неужели эти желтые обои в клеточку были теми же самыми? А линолеум с радужными разводами, специально «немаркий», как говорила мать (а они с братом, помнится, все прикалывались, что это на самом деле могли быть за разводы; предполагалось все крайне неприличное)? Скорее всего, ремонт все же делали, но ровно из тех же материалов: обычно в этих краях закупали все с излишком, битком набивали тесные антресоли или кладовки в ожидании нужного часа. Или мать нашла ровно такие же – и линолеум, и обои, но новые. Потому что и магазины их городка закупались с излишком, и все, насколько он понял, на базе. И если магазинов, наверное, появилось много, хоть и маленьких (он видел по дороге с вокзала), то эта самая оптовая база, работать на которой во времена его детства считалось великим благом (почему это, интересно, не советские же времена уже были) – явно как была, так и осталась единственной.
Да о чем он, собственно. Лишь бы не о главном…
Мать нервно теребила в руках кухонное полотенце, смотря куда-то в сторону. Не на дверь и не в окно, а как будто в пустой угол. И то, что она там видела, заставляло ее то отводить взгляд, то снова будто нехотя направлять его туда же. Эта борьба с невидимым занимала мать куда больше, чем его реальное присутствие тут, рядом, в полуметре. И табуретки, кстати, были такими же, как в детстве, – а вот они, вернее всего, именно теми же.
Он приехал вчера, на похороны брата. На сами похороны не успел, постоял около свежей могилы с крестом да цветной фотографией – все временное, только рыжая кладбищенская земля уже навеки. Непохожий на себя в желтом камуфляже брат усмехался знакомо, это было у них фирменное, от отца (которого он сам почти не помнил, а старший брат – помнил, часто рассказывал о нем; сочинял, конечно). Сырость, грязь, голые ветки некрасивых деревьев, хоть дождя нет, небо ясное.
Жалел он, что опоздал, и жалел нешуточно. Все равно ведь хоронили в закрытом гробу, но ему казалось, что через цинковые стенки он еще мог как-то пообщаться с братом, через два метра земли – уже нет. Поэтому была такая странная неудовлетворенность, какая-то даже обида. На брата? На судьбу? На мать, которая могла бы добиться, наверное, отсрочки похорон… А скорее всего, не могла бы, ведь кто ее спрашивать будет. Тем более что все видели, как тяжело она больна. Ему писала соседка, которая ухаживает за матерью (а он ей деньги посылает, между прочим), что были, были симптомы и раньше, а уж когда стало известно, что сын пропал без вести, потом, что нашли, везут хоронить, – тут уж она совсем помутилась. Так и сказала соседка: «помутилась». Может быть, имеется в виду «помутилась рассудком», а может, это такое местное словечко, означающее… ну, в общем, то же самое и означающее.
Та же соседка водила его мать и к врачу, она не сопротивлялась. Врач что-то прописал, но не факт, что мать эти таблетки принимала, соседка за всем уследить не могла.
Вчера они с матерью посидели вот здесь же, на этой кухне. Он выпил привезенного из Москвы коньяку, мать отказалась. Говорила односложно, но, в общем, вполне разумные вещи, о деньгах, например. Была куда спокойнее, чем сейчас.
Улеглись: она в большой комнате их хрущевки, он в маленькой, где Сергей раньше то ли жил постоянно, то ли отлеживался после всех своих загулов и похождений (брат часто менял работы, семьи, он слышал про это; мать безропотно и с охотой его принимала, а может, еще и провоцировала, одной-то ей, конечно, оставаться не хотелось).
А сегодня прямо с утра мать заявила вот что: Сережу надо откопать. Потому что это совсем не он.
– То есть, – спросил он. – Это что значит?
А то и значило. Сегодня ночью мать поняла, почувствовала, называй как угодно, что это не ее сын там, в гробу, в могиле.
– Да я ведь и раньше знала, – сказала она, все так же глядя в угол. – Как только сообщили, что умер. Что везут тело. Мне Федоровна сказала.
– Кто?!
– Ну, ты забыл. Ее у нас все знают. Она тебе чирей заговаривала еще когда, а Сереже – ячмень на глазу. Я как узнала про Сережу, мне Федоровна сама позвонила, сказала, что это не он. И не его, говорит, привезут. А он или в плену, или в госпитале раненый лежит, в голову, никого не узнает. Ну, так и оказалось.
– Да как оказалось?!
– А так, что я почувствовала, поняла. Тебя-то не было, ты бы, может быть, тоже почувствовал. Ну, ты Сережу вообще не любил, Бог тебе судья.
Ну и как, скажите на милость, на это реагировать? Отрицать, бить себя в грудь, мол, я за брата… да мы с ним… Она ведь была права, вот что.
Они с Сергеем не виделись уже года три (из них месяцев десять тот был на войне), да и до этого поддерживали отношения еле-еле. И ведь все по инициативе Сергея. Да ведь после того, как он из города уехал, Сергей, оставшийся, над ним только посмеивался, ни слова ни разу не сказал, ни в поддержку, ни просто серьезно. Был в столице много раз – ни разу не зашел к нему, не позвонил. И ведь мать была всегда не стороне Сергея. И это ее заявление…
– Ну, абсурд, абсурд, ты же умный человек, инженер, мыслишь рационально, как такое могло быть…
– Бывает, – говорит мать, – я много случаев нашла в Интернете. Факты!
– В Интернете и не то можно найти, какие факты, да что я говорю… факты…
– Я сама тогда ночью пойду и буду откапывать.
Ну что, надо идти к Федоровне, поговорить, денег дать, чтоб переориентировала мать, мол, было видение, оказалось, что это там закопан именно ее сын. Или вот еще что: к соседке, пусть даст координаты врача, с ним обсудить, может, в психоперевозку мать, да пусть в больнице с месяц полежит, в хорошей палате, он готов заплатить.
Мать смотрела по-прежнему мимо него. Она показалась ему каким-то чудовищем, каким-то, что ли, кентавром, наполовину состоящим из разума (осталось же у нее что-то, ведет же она себя нормально, например, не бросается с ножом), наполовину из безумия.
– Надо откопать покойника, взять у него ДНК, – сказала мать, – сравнить с нашим. Даже если не узнать внешне (а я узнаю), то анализ покажет, что это кто-то чужой, не Сережа. Закопаем его снова, напишем «неизвестный солдат», или отправим обратно на опознание. А Сережу будем искать.
– Да кто же это все делать будет?
– Ты или я. А лучше вместе… Давай?
Он вышел на улицу, хлопнув входной дверью, все же буркнул, не желая ссориться, усугублять (хотя куда уж больше), что, может, пойдет проветриться, подумать над деталями.
Вышел из подъезда, встал посредине двора. Песочница, скамейки, грибки. Все то же. Куда же было ему идти в этом городе? Не к Федоровне же, в самом-то деле. Он вспомнил где-то вычитанную историю про психических больных из восемнадцатого, что ли, века. Некий человек жалуется, что у него в голове завелась белка, все время скребется и пищит. Просит хирурга достать ее оттуда. Хирург за хорошую плату, пожимая плечами, делает трепанацию. Причем понятно, что там за наркоз – но, по крайней мере, больной знает, что его не обманывают, режут-пилят по-настоящему. Больной выживает, крепкие тогда люди были, белка убежала. И все хорошо, пока через пару месяцев больной снова не приходит к хирургу – теперь в голове у него завелась мышь…
– Эй, поди сюда, – крикнули ему.
Он оглянулся. У первого подъезда их пятиэтажки стояла древняя иномарка, кажется, даже праворульная, с затонированными стеклами. Стоящий около нее человек махал рукой. Кавказец по виду, акцент, да и борода… Ну вот, приключения сыплются одно за другим. Не бежать же. Вздохнув, он подошел к машине.
– Разговор есть, – сказал кавказец, – важный разговор.
– И по какому поводу?
– По нормальному. Тебе понравится. Садись сюда.
– Нет, – сказал он спокойно и твердо, – не сяду. Что нужно – говори здесь.
– Ха, «нужно»! Тебе нужно! Ладно.
Из машины вылез еще один тип примерно такого же вида. Этот разговаривал без акцента.
– Короче, можем сделать.
– Что сделать?
– Да сам знаешь. Могилку раскопать. Отрезать палец там или что. Можно на ноге, если сохранились, никто и не заметит. А покойнику оно вообще пофиг. Отдаем тебе, ты уезжаешь и у себя там делаешь, что нужно. Анализы там, все это.
Немедленно у него в голове завертелись все возможные варианты, вроде раскопанной чужой могилы. Или, что еще вернее, матери, которая все равно ничему не поверит.
– Пятьдесят штук. Цена ерундовая.
– Нет, – сказал он снова и развернулся.
– Ну так все равно деньги давай, э! – крикнул первый. – Все равно ты нам должен! Мы за деньгами придем! Готовься давай, слышишь, давай! Сожжем квартиру!
Машина дала сигнал. Он не оборачивался до самого подъезда.
Мать за время его отсутствия как-то приободрилась.
– Ну что, узнал? – спросила она.
– Узнал, – сказал он. И все вокруг, похоже узнали. Откуда, интересно? Да понятно откуда, от Федоровны. Мелкая шпана. Она, видимо, такими делами и промышляет, как в 90-е, – обратитесь к экстрасенсу, он подскажет, где угнанная машина. А машина в его гараже, ждет выкупа, а экстрасенс – из банды.
– Ладно, это теперь неважно. Мне Сережа сейчас звонил.
– Что?!
– Да, звонил, – как-то очень упрямо сказала она, склоняя голову, будто упираясь лбом в его будущие возражения, отодвигая их. – Вот по этому номеру.
Она показала свой телефон, обыкновенную кнопочную звонилку.
– Так. Дай гляну номер.
– Номер секретный, – сказала мать, – он просил меня никому не говорить.
– Откуда звонил?
А вдруг правда? Ну, бывают же чудеса… Хотя, конечно, это как… ну, например, живого кентавра увидеть в сквере.
– Не сказал.
– А что вообще этот, кто звонил, сказал?
– Сережа, – поправила она. – Сережа ведь звонил. Сказал, что похоронили не его, как я и предполагала. Что он в плену и надо перевести денег. На выкуп. Не перевести даже, а передать, от него человек приедет, тоже солдат.
Да, все же не бывает кентавров. А мошенники – бывают.
– Надо за неделю управиться, давай скорее объявление разместим о квартире.
– Разместим, разместим, – устало сказал он. – Иди отдохни.
Он прошел на кухню, сел, не снимая пальто. Мать возилась в соседней комнате, вещи, что ли, собирала, чтобы из квартиры съезжать немедленно.
Это правильно, надо собираться. Он ее, стало быть, заберет с собой, там определит в какой-нибудь санаторий, интернат или как это называется, здесь ей одной оставаться опасно.
Не в этом было дело – а в том, что Сергей, значит, действительно погиб. И он его никогда больше не увидит. И прошлое никогда не повторится, никогда эти обои, этот линолеум не станут новыми, гладкими, красивыми, какими были в их детстве.
– Брат, – сказал Павел, закуривая, – ну, брат...
В дверь позвонили.