АПОЛОГИЯ РАДОСТИ

Эссе

Эмпатия болезненна и разрушительна: того и гляди досочувствуешься до психушки. «Амортизация сердца и души», о которой Маяковский писал, будто она «страшнейшая», в первой четверти XXI века осмыслена как целительная: мимо, мимо, а затронет тебя самого – тем более мимо, в нору, пересидеть, лучше перележать, побольше спать. Не надо знаний, тем более переживаний, не надо вглубь, можно – безболезненно – вширь, за информацией, нейтральной по отношению к тебе самому и управляемой: не нравится – закрой окно, пугает – вовсе не открывай, выбери контент по вкусу.

По вкусу. Ешь только то, что дает тебе ощущение безопасности и удовольствия, и будь тем, что ты ешь: легким в общении, благополучным гедонистом, приучившимся не ассоциировать себя со страданием, с болью, а посему сохраняющим спокойствие в любой ситуации.

На другом полюсе – травма. Травма рождения, роста, взросления, общения, обучения, вхождения, близости, преодоле... Да ну, кто же между удовольствием и травмой выберет второе?! И зачем преодолевать, когда можно взять готовое?

Если только, конечно, переживание травмы, скрупулезное и длительное изучение ее, экстраполяция личного опыта не доставляет удовольствия. Тут что ж: глубокие переживания придают лицу значительности...

О да, такое бывало и раньше. В русской классике тип человека «с прошлым» стоит особняком и сопряжен с двойным дном существования, как у Павла Петровича Кирсанова, а само это прошлое – залог исключительности. Герой иной раз и желал бы, чтобы его не было, но на самом деле его ценит. Оно было или прекрасно, и тогда жизнь в непрекрасном настоящем почти неосуществима, или, напротив, трагично, что мешает видеть настоящее хотя бы более или менее сносным. Между «Без вины виноватыми» и «Вишневым садом» пролегает дорога до нашего времени; последняя станция отмечена на наших картах и называется «Здесь и сейчас».

«Здесь и сейчас» – это победа. Это гарантия благополучия и удовольствий. Это формула беспроигрышного взаимодействия субъекта с хронотопом, который в каждом случае исчерпывается текущим моментом-местом-состоянием. Что было – было... да и ничего такого, в сущности, не было, мало ли что, кто об этом думает, кто знает, фиаско, братан, да кто он(а) такой (-ая), проехали, проще надо жить.

Никакого прошлого. Да его и нет, ибо кто их знает, факты, зато интерпретаций хоть отбавляй, а мы им не верим. Будущего тем более нет, и какой идиот станет жить сейчас, работая на фикцию? Здесь и сейчас! Удовольствие от проживания! В моменте!

Меньше нагрузок. От бытовых до эмоциональных. Переведи на нейтраль. Бежевый стиль.

...Только обязательно найдется какой-нибудь ушлый, который возьмет и начнет исследовать. И докопается, пакостник, что дети, выросшие в бежевой обстановке – вещей-пыли по минимуму, спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон (а кстати, не травматичен ли сей персонаж для ребенка?.. Муму точно – прочь!) – вырастают... как говорят эти ушлые, эмоциональными инвалидами.

В каком смысле? Что, эмоциональный интеллект на нуле? А зачем он нужен? Информацию получать можем? Перерабатывать? И хватит. Остальное – удовольствие.

Не из себя, разумеется (себя надо держать в бежевом равновесии), – из внешних источников. И все бы хорошо, да...

...закрылось любимое кафе. Ушел с рынка тот самый единственный бренд. Травма. Внешнее изменило и предало. Как получать удовольствие?

Перемены?

Неосуществимы без выбора, а значит, без эмоциональной составляющей.

А ее нет и взять неоткуда.

Пофиг! Пофиг? Но – любимый бренд?

Собственно, лучше блаженного Августина никто и не сформулировал: «...в течение того ж самого дня одним и тем же делом сейчас можно заниматься, а через час уже нельзя... А в этом мире негде отдохнуть, потому что все в нем безостановочно убегает... Как удержать даже то, что сейчас под рукой?»

Никак.

Торжествует демон превратности. Тот же, что мучил Эдгара По без малого 200 лет назад, в эпоху культа обостренной эмпатии, привлекательных травм и прочих излишеств.

Период обращения идеи – почти 200 лет! – ничего не дал по сути: мы пришли туда же, откуда стартовали. Без прошлого опыта не открыть даже консервную банку; человек без свойств не в состоянии, как показывает практика, испытывать удовольствие: чтобы насладиться моментом – дождем, снегом, цветком, – нужно иметь чувствилище, работающее, безусловно, здесь и сейчас, но эволюционирующее из прошлого и прорастающее в будущее. Три грамматически-бытийных времени не отрицают и не вытесняют друг друга: чувствилище позволяет пребывать в бесконечно широком хронотопе, в котором сужено, быть может, только наше конкретное где.

Эпикур – в подлиннике больнее всех больных – призывал не к удовольствиям, а к радости. На то, что эти понятия скорее антонимичны, мы продолжаем наталкиваться все христианские века. Августин сетовал: «Если бы твое плотское чувство способно было охватить все, и не было бы оно, в наказание тебе, справедливо ограничено постижением только части, то ты пожелал бы, чтобы все, существующее сейчас, прошло, дабы ты больше мог наслаждаться целым».

Эпикур. Августин. Заснеженный сад за окном. Тепло разгорающейся печи. Звенит и манит ненаписанный текст. Здесь и сейчас.