ЖИЛ-БЫЛ ЭЗОП...

Рассказ

Своего отца Иван Христофорович Эзопов не только не помнил, он его просто не знал. Христофор Эзопов, невесть каким ветром занесенный в эти места и соблазнивший юную мать Ивана, отправился в свое новое, не имеющее определенного маршрута и цели путешествие сразу же после того, как рождение нового человека узаконили официальной бумагой, тем самым обещая матери Ивана свое скорое возвращение. Но летели дни за днями, тянулись месяцы за месяцами, шли год за годом, а он все не возвращался. И, наконец, то ли брошенная жена, то ли вдова перестала ждать, оплакала канувшего в безвестье любимого и стала устраивать личную жизнь, что оказалось не так просто по причине наличия Ивана.

На его узаконенную фамилию и отчество пару раз покушались потенциальные отцы. Последний даже почти согласился на условие матери, усыновить мальчика, но, когда пришла пора это делать, сказал, глядя на отражения в зеркалах трюмо: «Никто не поверит, что он мой. У нас все разное. А уж носы тем более». Иван, уже приодетый, соответственно событию, в парадные штаны и рубашку и стоящий рядом, тоже посмотрел в зеркало и согласился: тот был круглолиц, курнос, с маленькими ушами и приглаженным светлым чубом. А стоящий рядом Иван – узколиц, с орлиным, как говорила мама, носом, торчащими ушами и непокорным вихром черных волос. И хотя он не понимал еще, почему отцы должны быть похожи на детей, но признал правоту этого широкоплечего чужого мужчины.

Мать после этих слов пошла снимать свое выходное платье, а потенциальный отец пропал в том же направлении, что и Христофор Эзопов.

После этого мать уже не искала отца для Ивана. А когда пришла пора отвечать на назойливые вопросы любопытных, отчего у них с матерью разные фамилии и где его отец, объяснила сыну, что отец его, Христофор, отправился в свое время в поисках общего для них счастья, да, видно, оно так далеко, что пока не смог его найти и вернуться, и что, если Иван хочет, он может взять ее девичью фамилию. Но Иван сказал, что будет ждать отца Христофора из его дальнего похода за счастьем под отцовской фамилией.

Где-то после четвертого класса он ждать перестал, к фамилии привык, как и к своему лицу, которым был не очень доволен. Особенно орлиным носом, похожего не было ни у кого вокруг. Он даже сказал об этом матери, на что та со вздохом пояснила, что его отец был уроженцем далеких краев, где такие носы имеют все и они считаются красивыми. И даже призналась, что именно из-за гордого профиля и больших глаз она и потеряла голову, в результате чего он и появился.

К этому времени в дворовой академии Ваня уже прошел ликбез разницы между девочками и мальчиками и знал, откуда берутся дети, наглядным примером чего были по очереди носящие животы соседки и даже их учительница, которая как раз к четвертому классу и затяжелела.

Нет, уродцем он себя не считал. Некрасивым – да, но не уродцем. И причиной того, что он не нравился девчонкам, которые нравились ему, он считал свой нос. Ну, и щуплый по сравнению со многими своими сверстниками вид. Хотя по мере того как он вытягивался и набирал в плечах, появились и те девушки, которые называли его ласково Эзопчиком и не считали уродством ни его нос, ни уши, и даже в восьмом классе нашлась одна, которая прошептала ему на ушко в зарослях сирени, что без ума от его больших карих глаз и обворожительного голоса. Вот только она ему совсем не нравилась. А те, которые нравились, его совсем не замечали.

В пятом классе, когда учили басни Крылова, он узнал, что, оказывается, жил-был в далекой древности Эзоп, у которого дедушка Крылов эти басни и списал. Он даже спросил у матери, не является ли древний баснописец его предком по отцовской линии. Но мать сказала, чтобы он не задавал глупых вопросов, потому что, может быть, предки его отца и были древних кровей, но, скорее всего, они и в далекой древности занимались исключительно полезным делом, то ли рыбу ловили, то ли виноград выращивали или горшки делали, одним словом, пусть не пристает с глупыми вопросами, а хорошо учится, чтобы стать человеком, может, даже ученым, и хорошо зарабатывать, потому что на зарплату медсестры особо не разгонишься в своих желаниях..

Он не понял, о каких желаниях говорит мать, которая уже перестала не только ждать Христофора, но и знакомить его с потенциальными отцами и только вздыхала, глядя на его выглядывающие из-под костюма запястья и торчащие из-под брюк лодыжки.

Насчет того, чтобы стать ученым, Ивану запомнилось, и это запоминание еще подкрепилось историей далекого знаменитого предка, о котором он теперь хотел знать как можно больше и стал искать все, что можно было найти об Эзопе. К десятому классу он уже знал, что его архипредок из древней страны Фригии был настоящим уродцем: «брюхо вспученное, голова что котел, курносый, грязный, кожа темная, увечный, косноязычный, руки короткие, на спине горб, губы толстые...» И к тому же, пока богиня Исида и Музы не вмешались, оказывается, баснописец Эзоп был просто немым рабом...

К себе такую характеристику он никак не мог приложить: живота нет, скорее впадина, нос, само собой, орлиный, никак не курносый, руки пропорциональные, как у всех, горба нет, тьфу-тьфу... Ну, а насчет цвета кожи и грязи – так это вообще из другого времени... Косноязычностью не страдает, наоборот, научился так говорить, что даже те девчонки, которые прежде не обращали на него внимания, теперь вечерами охотно засиживались с ним в укромных местах за разговорами, не торопясь к своим кавалерам. И, можно сказать, он был вполне счастлив, осознав свое пусть не внешнее, физическое, но равенство с теми сверстниками, в которых влюблялись нравящиеся ему девчонки. И утвердился в мысли, зароненной некогда матерью: его будущее – в знаниях, то есть в науке, отчего, в отличие от многих своих одноклассников, к учебе относился серьезнее, чем к развлечениям, и особенно преуспевал в истории и литературе.

Но, наверное, Иван неправильно делал, отвергая чужую любовь. Можно было бы быть великодушнее, что ли. Хотя бы не демонстрировать свое невнимание, потому что по мере взросления все они менялись, и гадкие вдруг превращались в очень даже симпатичных, а те, в кого он когда-то влюблялся без взаимности, блекли, теряя прежнюю зазывную привлекательность. Поэтому можно сказать, что он вполне заслуженно получил звонкую пощечину с не менее хлестким «уйди, урод!», когда такую, некогда бывшую гадкой и вдруг ставшую привлекательной, зажал в подъезде, добиваясь поцелуя. От этого неожиданного «урод» той, которая когда-то добивалась его внимания, он тогда и застыл, прижавшись к выщербленной, исписанной всякими словами стене, не найдя ни что сказать в ответ, ни что сделать. А она отстучала дробью каблуков по ступеням и захлопнула за собой дверь, отрубив звук издевательского смешка.

Казалось бы, ну, обронила сгоряча девчонка словцо, так и забудь. Но вот засело оно в подсознании, что ли, зародило сомнение в своей неотразимости, в которую к выпускным экзаменам он в общем-то верил. И стал он ее избегать, благо учились они в разных классах. И в зеркало себя разглядывать, и в анфас, и в профиль. Анфас был вроде ничего. А вот профиль... Все-таки нестандартный был у него нос, длинноват, длиннее среднестатистического у сверстников... Правда, он тут же нашел утешение, вспомнив о Сирано де Бержераке, каким его описал в своей пьесе Эдмон Ростан. О человеке, стесняющимся своего длинного носа, но способного на глубокие чувства и умение сказать о них так, что рано или поздно всегда бывает оценено.

Но, как бы ни было, переживания по поводу своей внешности, перемешанные с любовными (было в этой девчонке что-то волнующее), сначала отступили под натиском одних экзаменов, потом других, после которых он вовсе очумел, с трудом осознавая себя теперь не школьником – студентом, да еще не какого-нибудь, а философского факультета, куда поступил, вероятно, по велению своей древней фамилии (гены!), а возможно, даже обретя новое перерождение (реинкарнация!..) Во всяком случае, читать труды древних и не очень древних философов он начал без всякого насилия со стороны обязательного образования, а по собственному желанию, когда открыл для себя экзистенциализм. Утверждение француза Сартра о существовании, которое предшествует сущности и тем самым делает человека свободным, независимым от обстоятельств и от других людей, долгое время было его философской платформой пребывания в этом мире. К тому же Жан-Поль Шарль Эмар Сартр так же, как и он, рос без отца и не был красавцем.

Девчонка, та которую он прежде не любил, а теперь боялся и одновременно мечтал видеть всегда, поступила в институт в другом городе и он так и не смог объясниться, чему то огорчался, то радовался, исходя из приходящих в голову фантазий...

Учиться ему нравилось. Взрослая жизнь тоже нравилась, хотя теперь обязанностей стало больше. Но как это не странно, и свободы больше, и он даже успевал подрабатывать тяжелым физическим трудом, внося свой вклад в семейный бюджет, в котором зарплаты медсестры, пусть и старшей, явно не хватало на потребности двух взрослых людей. Мать, сначала порадовавшаяся его поступлению, а затем изумленная выбором будущей профессии, уверенная, что философы никому не нужны, а значит, материального достатка ни ей на старости лет, ни сыну эта профессия не принесет, все же не стала ему возражать, утверждающему, что за наукой, и прежде всего за философией, – будущее, понимая, что он исходит из своих радужных фантазий, а она – из своего жизненного опыта. Что же, в его возрасте и она видела свое будущее совсем другим...

Свободное от занятий и подработки время он проводил в библиотеке, где и сдружился с Павлиной, одной из четырех девушек на факультете. Она была смуглой южанкой с черными непокорно кудрявившимися волосами, светло-голубыми глазами и бархатным голосом. Ее волосы пахли степью, в которой он никогда не был, но думал, что именно так она должна пахнуть. Павлинка была одержима идеей будущего счастливого общества, которое, как она считала, уже существовало в далеком прошлом.

– Мифы не возникают на пустом месте, – возразила она на его сомнения в существовании государства амазонок. – Даже если такого государства не было, общество или племя было. Государство – это дом, а дом – это дети, а дети – это женщина.

– И мужчина, – добавил он.

– Не обязательно.

– Это утопия.

– Утопия, – согласилась она. – Но привлекательная. И, между прочим, не на пустом месте. – И положила перед ним листок, многозначительно постучав по нему длинным, покрытым перламутровым лаком ногтем. – Читай, Ванечка, первоисточники. «Амазонки же не имеют мужей, но, как бессловесный скот, единожды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужчинами, считая то время как бы неким торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них в чреве, – снова разбегутся из тех мест. Когда же придет время родить и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то вскормят ее и прилежно воспитают».

– Какие бессердечные, – осуждающе произнес он. – Убивать младенцев...

– Во имя существования многих. Этого требовало сохранение государства.

– Это антигуманно.

– Иначе они не могли, – упорствовала Павлина. – Мы не знаем, что в то время считалось гуманным.

– Откуда это?

– Из «Повести временных лет».

Павлина перевернула листок, обратная сторона которого была плотно исписана ее бисерным почерком.

– Это тебе обязательно надо прочесть.

Список был не очень велик, и он решил честно прочитать эти столь важные для Павлины книги, начав с самой близкой по времени, романа американской писательницы Мардж Пирси, вышедшего в 1976 году, – «Женщина на краю времени». И тут оказалось, что роман этот еще не переведен, а читать его на английском, который он знал не больше чем на четверку – это тратить уйму времени. Пришлось довольствоваться кратким пересказом содержания об истории «бедной и интеллигентной тридцатисемилетней несправедливо помещенной в нью-йоркскую психиатрическую больницу из-за предполагаемых склонностей к насилию и преступлениям» женщины. Под влиянием наркотиков она общается с андрогинной, то есть с мужскими внешностью, поведением и характером, молодой женщиной Люсьенте, путешественницей из будущего, из «аграрного сообщества Маттапуазетт», в котором бесклассовое, гендерно нейтральное, но с расовыми различиями, с экономикой социальной справедливости общество, где «дети развиваются вне утробы отдельного человека и усыновляются тремя «матерями» (любого пола)»... Но это лишь одно из возможных будущих. Есть еще альтернативный вариант – «потребительское, гиперкапиталистическое, экологически больное и строго классицистское, расистское и гендерно стратифицированное общество, в котором богатая элита живет на космических платформах, поддерживая себя доминированием и эксплуатацией большинства населения посредством тотального контроля знаний и технологий». И она, то есть эта сумасшедшая, поднимает бунт против своих тюремщиков, пытаясь повлиять на будущее.

Этот роман «считается классикой утопической спекулятивной научной фантастики, а также классикой феминизма», – так значилось в статье.

Следующим в списке был опять же роман и тоже американской феминистки Шарлотты Перкинс Гилман «Херланд», опубликованный в начале девятнадцатого века. И опять на английском. Но, если судить по статье, он был без психологических отклонений: на неведомой земле с давних времен сохранилось общество, состоящее исключительно из женщин, которые пару тысяч лет живут без мужчин и размножаются, рожая исключительно девочек, партеногенезом, то есть формой однополого размножения из неоплодотворенной клетки. Живут без мужчин, не нуждаясь в них, пока три путешественника не попадают на эту землю и не вносят сумятицу...

Было в списке еще несколько книг, сочиненных женщинами на ту же тему много раньше. Желания читать их у него не появилось. Женскую прозу, которая явно преобладала нынче на полках книжных магазинов, он прозой не считал, как не считал ей столь же растиражированные примитивные фэнтези, опять же в основном отражающие девичьи грезы.

Ему стало интересно, а есть ли подобные сочинения, написанные мужчинами. И неожиданно для себя он нашел... в очень далекой древности, у жившего так же, как его пращур, в Дельфах, правда, на столетие с небольшим позже Эзопа, значит, несомненно слыхавшего о мудром уродце и знавшего не только басни, но и то, как дельфийцы поступили с баснописцем...

Пьеса Аристофана «Женщины в ассамблее», которую он прочитал не отрываясь, показалась ему более интересной, чем пересказы книг феминисток. Вот уж правда, чем древнее мудрость, тем ближе к Истине. И вот ведь, оказывается, действительно, ничто не ново в этом мире, и устами главного персонажа пьесы афинянки Праксагоры Аристофан описал сегодняшние проблемы: «Кошель народный отдали чиновникам,/И каждый о своей лишь помнит прибыли...» Вот и захотела Праксагора все переменить, уговорила женщин переодеться в мужские одежды, прилепить бороды, проникнуть на народное собрание и проголосовать за правление женщин, заявив: «Мы общественной сделаем землю./Всю для всех, все плоды, что растут на земле, все, чем собственник каждый владеет. /От имущества общего будем кормить вас, мужчин, мы, разумные жены,/Бережливо и мудро хозяйство вести, всенародно отчет отдавая».

«Так это же о коммунизме! – подумал Иван. – Этой идее, значит, уже века, это вечная идея... Так отчего же она до сих пор не реализовалась?»

И огорчился, что Аристофан свел все к отрицанию общей земли для всех, то есть материального равенства, к насмешке над неудавшимся женским правлением через отношения между полами: «Постановили женщины, когда юнец/С молоденькой захочет переспать, сперва/Пускай прижмет старуху. А откажется/Прижать старуху и поспит с молоденькой,/в законном праве пожилые женщины,/Схватив за жгут, таскать юнца беспошлинно».

– Напрасно ты так легкомысленно относишься к идее матриархата. Мы вступили в женский век и вы, мужчины, изменить ничего не сможете. Вы будете уступать нам во всем. Даже в том, что считается исключительно мужским делом...

Он провожал Павлину в общежитие, они только что сдали последний экзамен в своей первой сессии и ему хотелось говорить совсем о другом. Но она вдруг напомнила ему о списке так и не прочитанных книг.

– Ты имеешь в виду… – неуверенно начал он.

– Да-да, – перебила она. – Даже размножаться мы будем без вашего участия.

– Ну да, – не стал спорить он, – это теперь запросто, из пробирки... Но неужели тебе не хочется...

Он замолчал, оглядывая девичью фигуру без каких-либо признаков трансгендерности: высокая и очень даже заметная женская грудь, бедра, настроенные на деторождение, стройные, чуть полноватые ноги ...

– Хочется, – неожиданно призналась она и не стала отводить взгляда, как ему показалось, насмешливых глаз. – Только тогда, когда я этого захочу. А брак – это узаконенное насилие мужчины и не более.

– А любовь? – робко произнес он, расстраиваясь от того, как стремительно разрушается выпестованный им образ олицетворения женственности.

– Ванечка, какой же ты мальчик! – Она подалась вперед, приподнялась на носочках и обожгла его губы своими. – Возможно я захочу быть с тобой. Когда-нибудь...

И, не оглядываясь, вошла в подъезд.

После этого разговора между ними словно встала стена, которую он не мог преодолеть, а она не хотела, хотя они все так же продолжали вместе сидеть в библиотеке, обмениваться мнением о прочитанном, обсуждать лекции. Но теперь это не было подкреплено прежним желанием сопережить, совместной сближающей радостью от совпадения взглядов, оценок. Хотя порой он ловил себя на нежности, вдруг волной накатывающейся на него, когда хотелось просто коснуться колечка локона или взять ее узкую маленькую ладошку в свою огрубевшую и мозолистую после погрузочно-разгрузочных работ ладонь...

Об этой стороне своей жизни в небольшом коллективе вынужденных зарабатывать на жизнь примитивной тратой своих физических сил он не распространялся среди сокурсников. Мать со временем перестала сомневаться в его способностях совмещать умственный и физический труд и начала верить, что ее сын, несмотря на ненужную профессию, сможет себя прокормить, пусть даже неквалифицированным трудом. И втайне радовалась его вкладу в семейный бюджет, который, впрочем, в основном на него и уходил: она хотела, чтобы ее сын выглядел не хуже, чем выглядят обеспеченные сверстники. Но Иван нередко вместо одежды покупал книги.

Переболев экзистенциализмом и осознав, что быть свободным от общества, живя в нем, невозможно, на время согласившись с тем, что «свобода есть осознанная необходимость», он погрузился в более отрешенный от суетного мир восточной философии, находя в ней больше убедительной логики и смысла существования человечества в целом и его, Ивана Эзопова, в частности. И теперь он находил, что его соратники по погрузке-разгрузке – более свободные люди, чем он сам, его сокурсники и даже Павлинка.

В этом маленьком коллективе главенствовал кряжистый и немногословный Поликарпыч. На вид было ему лет пятьдесят, хотя седина уже обметала виски и посеребрила кончики усов. Даже в рабочей спецодежде он больше походил на менеджера, чем на грузчика, и этой же аккуратности требовал и от членов бригады, в которой всегда были вакансии, потому что отбор был самый строгий; пьющих он отсекал сразу, «сачков» безжалостно изгонял в ходе работы, а заработки обеспечивал самые высокие – он умудрялся заключать выгодные контракты, отчего Ваня и держался за него, не говоря уже о других грузчиках, для которых это было основной работой. Его же Поликарпыч привлекал только по желанию или при необходимости, если нужно было погрузить-разгрузить много и в сжатые сроки. И тогда платил щедро, объясняя это остальным важностью такой помощи, без которой они бы не осилили работу.

А еще Поликарпыч сам не ругался и не терпел мата, поэтому все в бригаде выражали свои эмоции нецензурно только в его отсутствие. Ваня тоже не находил ничего хорошего в крепком слове, которое давно уже в обиходе без заложенных в них эмоций стало просто пресной и неуместной связкой.

Одним словом, Поликарпыч был совсем непохож на работягу. В нем была какая-то тайна, которую Ване очень хотелось узнать, поэтому он старался не терять связи с Поликарпычем надолго, хотя и позволить себе пропускать занятия тоже не мог, поэтому чаще всего выходил на вечерние авралы, заканчивающиеся обычно за полночь. Однажды в возникшую паузу между разгрузкой двух вагонов он осмелился спросить Поликарпыча, как давно тот бригадирствует.

– Что, не похож я на потомственного грузчика, – утвердительно произнес тот и спросил: – А вот как ты представляешь свое будущее? Философ – это ведь не профессия.

– Вы говорите, как моя мама, – улыбнулся Иван. – В дипломе у меня...

– Я знаю, что будет написано в твоем дипломе, – перебил Поликарпыч. – Значит, будешь учить других?

– Нет, займусь наукой.

Поликарпыч усмехнулся.

– Вот как?.. И тему уже выбрал?

– Ну, пока приблизительно, – неуверенно произнес он. – Сейчас меня интересует восточная философия... и православие.

– Н-да-а, – многозначительно протянул Поликарпыч, явно собираясь что-то сказать.

Но тут их позвали.

А когда работа закончилась, уже было не до разговоров.

После весенней сессии Павлина укатила на свой юг, не забыв напомнить Ване, что у него теперь есть время для того, чтобы прочесть в оригинале так и не прочитанное из ее списка, ибо без этого знания он не уловит тренда будущего человечества. Он хотел возразить, напомнив о несбывшихся прогнозах большинства предсказателей, но она забрала у него свою плотно набитую самыми необходимыми вещами походную сумку и исчезла в вагоне, пообещав выйти на перрон, попрощаться. Но так и не вышла, лишь помахала рукой в пыльное вагонное окно, уже с кем-то невидимым там, за стеклом, о чем-то переговариваясь. Но он все же постоял до отхода поезда, но так ее больше не увидел.

Ехать на каникулы ему было некуда. Вернее, туда, куда бы он хотел поехать, нужны были деньги гораздо больше его отложенного на всякий случай капитала, и он попросил Поликарпыча взять его на все каникулы в бригаду.

– Что, деньги нужны?

– Нужны, – кивнул он.

– Ну да, – задумчиво произнес он и, не глядя на Ивана, добавил. – Все нынче быстро и дорого...

Иван попытался постичь, что скрывается за этими словами, но так и не смог, отчего спросил Поликарпыча, что тот имел в виду.

– Быстро, потому что не времена купца Афанасия Никитина, годами теперь дорогу не мерят, часами да минутами, оттого вглядеться да обдумать не успеваем. Ну а дорого, потому что путь неблизкий... В Индии ведь мечтаешь побывать.

– Ну да, – неуверенно произнес Иван, хотя так далеко вперед он не заглядывал, решил просто подзаработать на будущие расходы. И неожиданно для себя сказал: – У меня есть знакомая, сокурсница, которая считает, что будущее человечества – матриархат.

И замолчал, не ожидая ответа.

– Возможно, – неожиданно согласился Поликарпыч. – Я в твои годы тоже мечтал осчастливить человечество, написать научно обоснованную утопию в противовес Мору, Кампанелле и прочим фантазерам. Но оказалось, что это никому не нужно и к науке не имеет никакого отношения. Не только человечество, себя не осчастливил. – И добавил вполголоса. – Ни жены, ни детей... – И громко. – Выходи с завтрашнего дня. Но учти, спуску не будет.

Больше они к этому разговору не возвращались.

Да Ивану и не до разговоров было. Одно дело – подрабатывать день-два и отдыхать, совсем другое – изо дня в день подставлять спину под тяжелую ношу. К концу дня подгибались не только ноги, все тело вибрировало, руки не поднимались. Порой казалось – не выдержит, но пересиливал себя, решив, что упасть под ношей все же будет почетнее, чем расписаться в собственной слабости. Надо сказать, что за эти месяцы нелегкой физической работы он не только накачал приличные мускулы, но и обрел уверенность в себе, научился у Поликарпыча не торопиться с выводами. И даже нос на обветренном с выделившимися скулами и обложенной курчавой бородкой лице не казался теперь большим.

В последний его рабочий день Поликарпыч, словно и не было перерыва в их давнем уже разговоре, вдруг сказал:

– Может, ты и прав, Экс-Эзоп, что ищешь истину в религии. А я атеист и в Божественный Промысел не верю. Не научили... А вот в утопию, в коммунизм верю. Но, возможно, действительно мир этот Им устроен. Хотя ведь прежде Рай был, Им же созданный, а значит, это Его утопия. Отчего же человеку непозволительно свою утопию создать... Только это не матриархат будет, тут твоя подруга заблуждается... Да, а кто вашей кафедрой заведует, не Большаков?

– Большаков. А откуда вы...

– Учились вместе.

– Но как же вы здесь...

– А вот если доведется еще встретиться, тогда, может, и потолкуем о том, как наши судьбы зависят от Промысла...

Он хотел встретить Павлину на вокзале, но дозвониться не смог: то она была вне зоны, то сбрасывала его звонки. А когда увидел, поразился переменам: она похудела, вытянулась, подстриглась под мальчика, да к тому же покрасила волосы в вызывающий рыжий цвет. И изменилась не только внешне, на нем даже не задержала взгляд, все смотрела по сторонам, словно кого-то выискивая.

– Как прошло лето? – спросил он.

– Лето? Нормально. Хорошо... Я тебе скину на телефон, – пообещала она. – Извини, мне подругу надо найти.

И убежала.

Он ждал ее в библиотеке, но так и не дождался.

– А ты чего не пришла? – спросил он на следующий день.

– Куда? – удивилась она.

– Как куда, в библиотеку. Я место для тебя держал.

– Ах, да... Ты знаешь, я, наверное, не буду больше там заниматься. Мы с подругой квартиру сняли. Так что теперь нам никто не мешает.

– А что за подруга? Я ее знаю?

– Нет. Она не у нас учится.

– А где?

– Она технарь.

– А я ее видел?

– На снимках она есть.

– Ты мне ничего не скинула.

– Правда? – удивилась она и достала из сумки смартфон. – Сейчас скину... – И снова убрала. – Нет, потом. Я уже опаздываю... – И заторопилась к выходу.

Он постоял, глядя ей вслед, отмечая, что на расстоянии она выглядит очень даже привлекательно, и подумал, что, может быть, их дружба уже переросла в нечто другое...

К вечеру пришло несколько фотографий, на которых Павлина позировала на берегу штормящего моря, среди южных густолистых зарослей, на скальном выступе. И везде она смотрела куда-то вдаль, и ее фигура тоже была устремлена в невидимую, но явно манящую даль. И еще одна фотография, где она стояла возле скалы в обнимку с высокой девушкой с бритой головой, лицом с широким приплюснутым носом и подбородком боксера, и над их головами белело размашистое – «Все мужики – козлы!».

Могла бы это и не посылать, подумал Иван, отчего-то обидевшись за всех мужиков сразу, и вдруг вспомнил о давнем инциденте в подъезде, отчего еще обиднее стало. И он решил больше к Павлине не приставать.

Заведующий кафедрой Игорь Петрович Большаков славился среди студентов умением улавливать конъюнктуру не только в науке, но и в разного рода общественных веяниях. А еще он обладал прозорливостью по отношению к своим студентам, осмеливаясь предсказывать им их будущее, хорошее, как правило. Во всяком случае, как гласила молва, никогда не ошибался. Возможно, он мог предсказывать и плохое будущее, но об этом молва ничего не знала. Выглядел он моложаво, одевался модно, но без вызова, читал лекции увлекательно, выходя за рамки темы и подкрепляя тезисы примерами из жизни, отчего упрощенно материализованные на знакомом материале философские категории запоминались легко и надолго. А еще он на семинарах выявлял наиболее продвинутых или жаждущих стать таковыми и, не скрывая, выделял их, фактически ведя диспуты с ними и не обращая внимания на менее понятливых, которым потом на экзамене ставил «удовлетворительно» без всяких ответов. В свое время к продвинутым он отнес и Эзопова и вот теперь, на втором курсе, пригласил к себе в кабинет на разговор.

Начал с вопроса, не разошлись ли они с Павлиной, с которой он его не видит в последнее время. Иван сказал как есть: теперь она снимает квартиру и грызет философский гранит в домашнем уюте.

– Ну-ну, – сказал Большаков, старательно протирая очки носовым, в тон галстуку, платком. – А я думал, что вас сближает не только учеба. – И, водружая их снова на нос, добавил. – Вот видишь, как сильны гендерные стереотипы, взаимоотношения из своей юности переношу в вашу, не учитывая социальные изменения... Ладно, с ее будущим все более-менее ясно, поговорим о тебе.

– А что с ее будущим? – не удержался от вопроса Иван.

– С ее будущим все более-менее ясно, - повторил Большаков. – А вот ты, похоже, не чужд науке.

– Наука мне не чужда, – поправил он.

– Нет. - Не согласился он. – Не ты выбираешь, хотя она и женского рода, она тебя...

– Это всего лишь знание, которое мне интересно, – не сдавался Иван.

– Значит, ты не задумывался, отчего это за наше вдохновение мы благодарим Муз. А Музы в переводе с древнегреческого – это Мыслящие, и наша с тобой, Муза поэзии, науки и философии, Каллиопа – прекрасноголосая... Между прочим, весьма почитаемая как между собой, так и нами, подопечными... Впрочем, это прошлое, а мы с тобой должны предвидеть будущее, так что перейдем к голой прагматике. Ты не против?

Иван неуверенно кивнул.

– То есть ты готов всю жизнь быть верным Каллиопе и только ей? – с улыбкой спросил Большаков.

Иван помолчал, стараясь понять, расценить это как ни к чему не обязывающий словесный пассаж, которые Большаков любил вставлять в разговор, или же отнестись серьезно. Наконец пожал плечами.

– Ладно, будем считать, что историю своего великого пращура и его отношения с Музами ты еще не проштудировал. Поэтому спрошу прямо: ты готов свою жизнь посвятить науке и только ей в ущерб всему заманчивому, соблазнительному, а зачастую и более выгодному?

– Я пока не думал... Но мне интересно.

– Интересно что?

– Интересно узнавать новое, сопоставлять, анализировать...

– А не соглашаться, спорить, выдвигать свои версии наперекор общепринятому, академически обоснованному, кажущемуся бесспорным?

– Иногда мы спорим...

– С кем?

– С Павлиной.

– О чем же?

Он замялся.

– Не можешь сформулировать?

– Могу. О гендерном тренде развития человечества.

– Даже так? – Большаков не скрыл удивления. – И каков этот тренд?

– Она считает, что будущее за матриархатом.

– А ты?

– Я не согласился с ней.

– А как ты считаешь?

– Я еще недостаточно знаю, чтобы понять будущее.

– Понять будущее, – повторил Большаков. – Неплохо звучит... Не спрогнозировать, не предсказать, а именно понять. Понять то, что уже есть... – Он обошел стол, на котором, помимо компьютера, теснились книги с заложенными в них закладками, стопка чистых листов бумаги, но садиться за него не стал. Взял из стакана, набитого остро отточенными карандашами, один и написал пару строк на листе. Положил карандаш, поднял глаза на Ивана. – Хорошо... Я предлагаю тебе вместо твоих погрузочно-разгрузочных работ понять вместе со мной философию искусственного интеллекта. А для подработки, дабы иметь материальную базу, необходимую для осознания свободы, а не принуждения, я тебе пару оболтусов найду. Будешь их к ЕГЭ готовить. Не возражаешь?

– Нет, – уверенно сказал Иван.

– Тогда будем считать, что Каллиопа тебя выбрала.

Задело Ивана, что не знает он о своем историческом пращуре. Решил восполнить пробел. И нашел «Жизнеописание», из которого когда-то пролистал несколько страниц без особого интереса и выдернул цитатку о внешности Эзопа, после чего интерес к бытию баснописца древности утратил. Но на этот раз прочел с пристрастием. И узнал, что никак не может он быть потомком Эзопа, не было у того детей. Правда, в Вавилоне он усыновил юношу Гелия. Но тот, в отместку за поучение не связываться с царской наложницей, дабы не потерять головы, оболгал его, подделав предательское письмо к врагам царя и закрепив его печатью Эзопа. Царь велел казнить своего казнохранителя за измену. Но друг Эзопа, начальник царской стражи Гермипп, не выполнил приказа, а спрятал Эзопа в тюрьме. И, когда царю Вавилона Ликургу понадобилась помощь в ответе на загадки царя Египта Нектанебона, он признался, что Эзоп жив. Эзоп помог разгадать загадки и спасти Ликурга и Вавилон, ложь открылась. Гелия бросили в тюрьму. Тогда Эзоп и написал предавшему его очень мудрые, по мнению Ивана, советы. Он даже переписал некоторые из них в свои дневниковые заметки, которые надеялся со временем систематизировать.

«Первым делом чти богов подобающим образом. Затем чти царя, ибо царская власть и божеская равны. Чти наставника своего наравне с родителями: родителей тебе дала природа, наставник же любит тебя по доброй воле, и за это ты должен быть ему вдвойне благодарен.

С женою будь хорош, чтобы не захотелось ей испытать и другого мужчину: легкомыслен женский род, и лестью можно его удержать от ошибок.

Если кому-нибудь везет, не завидуй ему, а порадуйся с ним вместе, и его удача будет твоей; а кто завидует, тот себе же делает хуже.

Владей собой.

Не стыдись учиться и в зрелом возрасте: лучше научиться поздно, чем никогда.

Живи тем, что у тебя есть, а сегодняшний излишек сохраняй на завтра: лучше добро оставить врагам, чем самому побираться по друзьям.

Старайся стать разумным, а не богатым: богатства можно лишиться, разумность всегда с тобой.

В счастье не будь злопамятен, а относись к недругам по-доброму, и они раскаются, увидев, какого человека обижали. Если можешь оказать милость, не медли: действуй и помни, что судьба переменчива.

Сплетника и болтуна, будь это даже твой брат, изведав, тотчас гони прочь: он болтает не из добрых чувств, а чтобы выдать другим твои слова и дела.

Если много денег – не радуйся, если мало – не горюй».

Что же касается Гелия, то он отказался от пищи и тем самым покончил с собой.

Мудр был Эзоп, несомненно. Жаль, что так и не оставил потомков... Но вот ведь не только басни, но и загадку своей жизни оставил. Был немым – получил дар от Исиды и Муз. От рабства освободился и избежал казни благодаря уму. В почете жил на Самосе, в Вавилоне. А потом зачем-то поехал в Дельфы, где его слушали, но не платили и словно забыл о своих мудрых советах Гелию, сказал, что предки дельфийцев были рабами. Правители города испугались, что он разнесет это по другим городам, и велели подложить ему золотую чашу в поклажу, обвинили его в воровстве и приговорили к смерти. А он, стоя на обрыве, их баснями потчует и еще рабским отродьем называет... Правда, после этого не ждет, когда его столкнут, сам бросается с обрыва.

Но отчего же он так невзлюбил дельфийцев? Только за то, что те не платили за его выступления?..

К четвертому курсу не только сам Иван и Большаков, но и все студенты на курсе и преподаватели кафедры знали, что будущее Эзопова в науке. А Большаков еще знал, что Эзоп никак не мог быть пращуром ни Ивана Христофоровича, ни Христофора батьковича, о чем ему не преминул сказать будущий ученый. На что, правда, он только усмехнулся и удовлетворенно заметил:

– Значит, все же поинтересовался житием... Но у Эзопа тоже свои фанаты были, которые могли называть себя Эзоповыми учениками. Так что ищи среди них.

– В Вавилоне или на Самосе? – не удержался показать свою осведомленность Иван.

– Я думаю, лучше в Дельфах, – отпарировал Большаков и, не давая Ивану обидеться, добавил. – Ищи, но не забывай о Каллиопе, музы, они ведь капризны...

Умел завкафедрой поставить на место возомнившего о себе студента. И, поразмыслив, Иван пришел к выводу, что получил по заслугам, здраво рассудив, что обижаться не было причины: какие фанаты могли быть среди оскорбленных...

Естественно, никаких учеников древнего баснописца он искать не стал, но теперь везде, где только можно, искал своих однофамильцев и в первую очередь Христофора Эзопова. Но, увы, вероятно, его отец публичным или знаменитым не был. Несколько раз он порывался поговорить на эту тему с матерью, но та, как только он упоминал своего неведомого ему отца, тут же разговор прерывала и, ссылаясь на усталость, уходила в свою комнату. От этого загадка его рождения становилась все более интригующей, но он решил отложить выяснение этого на более подходящее время, надеясь, что мать сама поймет, – лучше знать горькую правду, чем быть безродным.

Хотя все относительно.

Как-то он решил посчитать, гены скольких предков хранят свою информацию в его генной цепочке. Понятно, что, помимо ген папы и мамы, в нем были гены двух дедушек и двух бабушек, а у тех – гены своих пап и мам, то есть его прадедушек и прабабушек, а еще дальше... И он засел за подсчеты, уравняв всех по прожитым годам в семьдесят лет, и к началу первого тысячелетия насчитал 262 тысячи 142 предка... А если дойти до времен Эзопа?.. И от самого первого пращура... Это сколько же тогда и какой информации хранится в нем?..

И он вдруг осознал и свою значимость, и непостижимость того, кто устроил этот мир, создал человека, отчего его, как он считал, ценные и важные научные изыскания приобрели значимость микроскопическую. Несколько дней он ходил сам не свой, пока не согласился считать себя неким мелким элементом в великом неохватном сооружении. Мелким, но необходимым.

С Павлиной они окончательно разошлись. Даже уже на занятиях на садились рядом, а порой и забывали поздороваться. Павлина теперь со своей подругой-боксершей предпочитала проводить время в спортивном зале и стала фанаткой всяческих состязаний, в первую очередь поединков боксерш, в которых участвовала ее подруга. Училась она теперь средне, за рамки требуемых для сдачи экзамена знаний не выходила. Большаков, прежде выделявший ее наравне с Эзоповым, с нескрываемым сожалением как-то заметил, что не всегда возлагаемые им надежды оправдываются, и это один из таких огорчительных примеров его непрозорливости.

Закономерно, что, получив диплом, Эзопов остался на кафедре, став аспирантом и продолжая трудиться над философией нового машинного века. Большаков считал, что уже в недалеком будущем возможно самообучение и самопрограммирование машин – наиболее интеллектуально навороченные будут производить (плодить) менее интеллектуальных собратьев, и в таком случае привычные философские категории утрачивают свою истинность, которая, впрочем, и так является относительной и в разные времена имеет разное прочтение. Да, интеллект машин – порождение разума человека, но что мешает машине достичь уровня человека?..

– Одним словом, нам с тобой здорово повезло, что мы живем сейчас, – воодушевленно заявил он. – Симбиоз возможностей машин и людей – это и есть то самое светлое будущее, о котором мечтает человечество. Машины будут трудиться, а люди самосовершенствоваться. – И, помолчав, не столь оптимистично добавил: – Или вести праздный образ жизни. Каждому по потребностям.

Иван не разделял оптимизма своего научного руководителя, он никак не хотел уравнивать себя, творца, с машиной – творением не Бога, а человека. Но спорить с Большаковым не стал, идя вслед за ним зыбкими тропками размышлений о взаимоотношении этих двух сущностей. Он работал увлеченно, получая удовольствие от приобретения новых знаний, от совпадения своих мыслей, своего понимания диалектики с мыслями признанных философов, от того, что открывал сам, не замечая, как стремительно летит время. Отчего удивился, когда вдруг обрел статус кандидата наук и должность младшего научного сотрудника, отнесясь к этому событию как к само собой разумеющемуся и продолжая накапливать, систематизировать и обобщать осмысленное другими. И дни у него шли, похожие один на другой, заполненные работой и заботой о матери, которая уже заметно сдала.

Однажды промозглым вечером поздней осени перед своим домом он столкнулся с женщиной. Она куда-то очень торопилась и в своей стремительности не посчитала Ивана препятствием. Возможно. так и было бы, и их орбиты не пересеклись, но мокрый снежок припорошил асфальт, было скользко и она поехала, словно на коньках, обреченно падая на него. Он чудом устоял, удержав ее от падения и уловив запах духов, напомнивший ему запахи весны...

– Простите, – сказала женщина, все еще прижимаясь к нему, и этот голос показался ему знакомым. И повторила, отстраняясь: – Извините...Ой! – И снова прильнула к нему, ухватившись за рукав его пальто. – Я, кажется, сломала ногу...

– Как сломали? – растерялся он, начиная ощущать вес женщины.

– Мне больно.

– Давайте... давайте я доведу вас до больницы, – вдруг брякнул Эзопов, не зная, что в таких случаях надо говорить женщинам; после Павлины он ни с кем из девушек больше не дружил и не замечал даже тех, кто хотел ему понравиться, живя исключительно в машинно-человеческом мире единства и противоположностей.

– Боже, какая больница?!... Мне бы дойти до подъезда...

Она попыталась сделать шаг от него. Но опять охнула, прижалась к нему, теперь уже с надеждой, ища в нем опору.

– Я вас доведу, – сказал он уже без сомнений в голосе. – Держитесь... Или нет, лучше я вас. – И неловко обхватил ее за талию, прижал к себе, отчего они слились в единое целое – он даже ощущал тепло и переливы мышц ее тела при каждом совместном шаге...

Первый шаг ступили слаженно, отчего пережили совместный восторг, она даже перестала ойкать. Но затем он стал медлить, отдаляя приближение ненужного подъезда, а она торопиться, приближая заветную дверь, снова заойкала, и они вновь стали разными существами. Но теперь он решил довести ее не только до подъезда, но и до двери квартиры, даже если она будет протестовать. Но она согласилась, потому что боялась наступать на ногу и каждую ступеньку лестницы отсчитывала негромким ойканьем, отчего Эзопов все более жалел ее и хотел даже взять на руки и понести, но подумал, что так делают только влюбленные, а они просто случайные прохожие, – он даже толком не разглядел ее лица, только прядь волос, выбивающуюся из-под шапочки и щекотавшую его щеку, да курносый профиль с большими загнутыми ресницами.

– Вы меня до дивана доведите, – попросила она, когда он помог ей отомкнуть дверь квартиры.

И он кивнул, помог перешагнуть порог, поддержал, пока она снимала пальто.

Опираясь на его руку, она допрыгала на одной ноге до дивана и тут уже он сам присел, расстегнул сапог на ее больной ноге, стал медленно его стаскивать, замирая при каждом ее вскрике, и только когда снял, поднял глаза и рассмотрел ее лицо.

– Здесь больно? – коснулся лодыжки.

– Да, – подтвердила она.

– Вывих или растяжение, – высказал он все свои познания в медицине. – Я вызову скорую...

– Нет... не надо, – сказала она, разглядывая свою ногу. – Помогите мне.

На одной ноге, опираясь на его руку, допрыгала до кухни. Достала из шкафчика бинт и с его помощью вновь вернулась к дивану. Протянула бинт.

– Забинтуйте, только туго.

Он делал то, что она говорила, и уже не чувствовал себя чужим в этой квартире. И эта женщина, имени которой он не знал, но которую помнил, хотя она уже не была юной девушкой, уже не была просто случайной знакомой.

Похоже, Оксана не помнила ни ту его попытку ее поцеловать, ни брошенные ею обидные для него слова. И это было объяснимо: в ее жизни за эти годы произошло несравнимо больше событий, чем в его. Оказывается, она, уехав тогда из родного города, никуда не поступила, но родителям об этом не сказала, пошла учиться на водителя трамвая, потому что там давали общежитие. Потом работала, поступила только на следующий год. После института уехала в Сибирь на большой химический комбинат, работала инженером. Вышла замуж, потеряв голову не от ума и надежности избранника, а от броской внешности, как призналась она сама, не разглядев червоточину, – муж оказался проходимцем, жиголо, обобрал ее до последней нитки и даже полученную ею от комбината квартиру пришлось оставить ему. Можно сказать, она просто убежала от него сюда, в квартиру родителей, которые покинули этот мир, так и не дождавшись внуков. Но хорошо, что и не узнав, каким подлецом оказался человек, которому они доверили свою единственную дочь.

И вот она вернулась в родной город, нашла работу, правда, не по специальности, в их городе специалисты ее профиля не требуются, пришлось переучиваться на управленца-менеджера.

– Может, у вас что-нибудь более интересное для меня найдется? – спросила она Ивана, когда их отношения приобрели семейный характер.

Тот пообещал узнать. Естественно, в институте им химики не требовались, но Павлина, которая теперь была общественным деятелем и возглавляла какой-то женский фонд, увидев как-то их вместе и поинтересовавшись отношениями, предложила пойти работать к ней.

– Я вижу, Оксана у тебя боевая, – сказала она. – Нам такие нужны. Будет у меня заместителем.

Неожиданно для него Оксана согласилась, обосновывая это тем, что командовать людьми она не хочет, привыкла все делать сама и отвечать только за свои поступки, а фонд – это не производство, это помощь людям.

Как-то вечером после исполнения супружеских обязанностей, к которым он относился с желанием, а она с обязательностью после ссылок на усталость и прочие не располагающие к любовным играм причины, он сказал, что, по мнению некоторых не только фантастов, но и ученых, всяческие машины, наделенные искусственным интеллектом, со временем смогут воспроизводить себе подобных, переживая не менее острые, чем люди, ощущения. И посмеялся, дескать, представь только любовный скрежет металла или пластмассы...

– А почему бы и нет? Сконструируют по образу и подобию, добавят в гидравлическую систему соответствующие присадки и заскрипят, – неожиданно подтвердила она.

– Ты это серьезно? – удивился он. – Любовь – это ведь свойство души, которой у них никогда не будет.

– Любовь – это химия, – возразила она. – Это гормоны: серотонин, дофамин, фенилэтиламин... Обыкновенный химический процесс и не более.

– Вот как?! – Ему стало отчего-то обидно. – А как же соединение душ, слияние астральных тел?

– Эзопчик, ну к чему нам эти философские дебри?.. Все уже изучено и проверено, в этом процессе ничего, кроме химических реакций, нет. Давай лучше спать. – И, зевнув, она отвернулась от него.

– А как же любите и размножайтесь? – неточно вспомнил он библейское.

– Нам еще рано размножаться, – произнесла она, не поворачиваясь. – Надо пожить для себя...

После начала их совместной с Оксаной жизни, правда, по обоюдному согласию, без оформления, гражданским браком, как теперь было принято, он стал жить на два дома. Даже на три, если считать рабочий кабинет, где он проводил большую часть времени, работая над докторской диссертацией, которая вдруг застопорилась после того, как он вычитал в одной статье вполне обоснованный вывод о том, что сознание есть ни что иное, как навигатор в мире образов. А создавать образы, то есть творить, способен только человек. В таком случае возникал вопрос: сможет ли человек создать такую программу для искусственного интеллекта, которая позволит тому творить свой мир образов? То есть фактически уподобиться человеку, который подобен Господу...

Если исходить из концепции Большакова, к чьей школе он себя относил, сознание имело сугубо прагматичный программируемый характер и философия искусственного интеллекта целиком и полностью зиждилась на том, что заложит в нее программист. И хотя, вероятно и даже неизбежно, найдутся те, кто создаст исключительно порочную машину, для которой понятия «хорошее» и «плохое» поменяются местами, это не повлияет в целом на прогрессивную и положительную динамику развития искусственного интеллекта... Но если вдруг действительно кто-нибудь не только смоделирует порочное сознание для машин, но и научит эти машины создавать образы, и те сами станут конструировать-плодить подобных себе, несущих далее эти пороки?..

Большаков не сомневался, что «гений и злодейство несовместимы» и высоколобые творцы роботов и программ в принципе высоконравственны.

– Исключения возможны, но это будут единичные случаи, они не повлияют в целом на ситуацию, и искусственный интеллект будет совершенствоваться исключительно во благо человека, – утверждал он. – Что же касается бога и души, то это понятия не философские и их не следует принимать в расчет.

Эзопов не нашел, что возразить, но тем не менее работа застопорилась. С Большаковым своими сомнениями он не стал делиться, надеясь самостоятельно найти ответ, как все же относиться к искусственному интеллекту, добро или зло несет он людям, отчего засиживался до головной боли за мудрыми книгами. А потом шел к Оксане, но чаще домой, не находя в себе сил на разговоры о роли женщины в обществе и на Земле в целом, которые та теперь заводила все чаще и чаще. Мать лучше понимала его, кормила чем-нибудь вкусненьким, напоминавшим детство, и укладывала в его комнате, где все было привычно, обжито и благостно. Она уже давно ученого сына ничему не учила, но с удовольствием и неподдельным вниманием слушала его умные рассуждения о неведомом ей мире искусственного интеллекта, который уже изменил и еще больше изменит все вокруг. Но с мнением Оксаны, что любовь – это не более чем химическая реакция, категорически не согласилась.

– Она неправа, сынок. Она еще молода и живет своими эмоциями. Ты, наверное, что-то сделал не так, против ее воли, вот она и сказала, чтобы обидеть. У нас, женщин, так бывает. Да ей еще и рано понимать, что любовь – это прозрение, прикосновение к Божественному бессмертию. Что именно любовь создала и мир, и человека. Но не каждый способен ее распознать. Вот я была влюблена в твоего отца, и я была счастлива.

– Но он бросил тебя, как же ты была счастлива?

– А счастье не может длиться долго. Оно всегда короткое, потому что каждый человек в той или иной мере эгоистичен и не способен дарить себя другому постоянно. Но оно дает плод любви. У меня – это ты. И ты вернул мне ту часть счастья, что унес с собой твой отец.

– Мама, это так сложно... А если бы он не ушел?

– Тогда бы наше общее счастье разделилось на троих.

– А если бы...

– На четверых, пятерых... Но от этого меньше бы не стало. Потому что любовь неиссякаема.

– Ты у меня самая мудрая, – сказал Эзопов. – Мне порой кажется, что мы в науке все усложняем, что все в этом мире устроено гораздо проще. Но мы никак не можем постичь эту гениальную...

– Божественную, – перебила она.

– Ну да, пусть божественную, простоту.

В тот вечер он долго не мог уснуть в своей комнате, пытаясь понять, а он любит Оксану? Или он просто удовлетворен тем, что спустя столько лет та недоступная девчонка, отвергшая его поцелуй и обозвавшая его уродом, теперь сама целует и обнимает его.

Несколько раз он порывался напомнить ей тот обидный для него вечер в уже далеком прошлом, но так и не решился.

Мать ушла в мир иной в полной уверенности, что у них с Оксаной все хорошо и неизбежно наступит время, когда их общее счастье будет разделено на троих. Но увы, этому не суждено было сбыться: Оксана с Павлиной так сдружились, что Павлина оставила свою боксершу, которая к этому времени утратила былую спортивную форму, приобрела перебитый нос и дурной характер, и перебралась жить к Оксане. Вначале Эзопов пытался противостоять этой их дружбе с взаимными поцелуями при встрече и расставании и долгими разговорами на тему притеснения женщин, на которых на самом деле только и держится этот мир, который мужчины портят своими животными инстинктами, приводящими к войнам и уничтожению себе подобных. И, понимая свое несовершенство по сравнению с женщинами, мужчины во все века старались отстранить женщин от общественной жизни, превращая их исключительно в производителей потомства и прислугу.

– Что-то вы на таких не похожи, хотя пора бы уже, а то останетесь пустоцветами, – не выдержал однажды он.

Зависла долгая пауза, и он первый сдался. С шумом отодвинул стул, сказал, что ему надо поработать, а им разобраться, ради чего они живут на этом свете, и вышел в прихожую.

Провожать его Оксана не вышла и, пока он одевался, он не услышал ни одного слова.

…На следующий день он позвонил Оксане, извинился за свои слова, сославшись на собственный уже немолодой возраст и мечту матери о том, чтобы у них были дети. Она сухо ответила, что мечта его матери и его желание – это их личное дело, а когда и от кого рожать и рожать ли вообще, – это ее личное дело и ничье больше.

– И вот что, Эзопов, давай мы пока не будем встречаться. Я думаю, это необходимо нам обоим.

– Мы как-то уже расходились с тобой, – вдруг вырвалось у Эзопова. – На долгие годы...

– Да. И каждый жил своей жизнью, – неожиданно подтвердила она.

– Значит, ты не забыла?

– Но эти годы пошли тебе на пользу, – сказала она и отключила телефон.

Несколько дней он размышлял над тем, как правильно поступить. Но так и не пришел к какому-либо очевидному решению.

А потом у него появилось другое увлечение, отодвинувшее личную жизнь на второй план.

Поликарпыч – это было не отчество, как думал Эзопов. Это была фамилия. Об этом ему сказал Большаков, когда речь зашла об утопиях и антиутопиях, которыми грешили не только многие фантасты, но и вполне себе адекватные ученые. Так вот, оказывается, и Поликарпыч в свое время загорелся идеей сотворить собственную утопию, отчего, в отличие от трезвомыслящего Большакова, забросил свою диссертацию с утвержденной и гарантированно защищаемой темой и аспирантские годы потратил на изучение чужих трудов. И неожиданно для всех не стал даже пытаться защититься, а бросил все и ушел «понимать мир», как он сказал коллегам на отчасти печальных проводах его в неизвестность.

– Самый талантливый был из нас, – сказал Большаков, передавая Эзопову толстенную папку, постаревшую от пыли. – Это он мне оставил на сохранение, но так и не зашел за ней. Наверное, забыл.

– Это его труды?

Папка была весомой.

– Можно и так сказать, – неуверенно произнес Большаков.

– Диссертация?

– Скорее размышления на тему... Диссертацию он предал огню, дабы не смущать иных глупостью своею... Он себя в те годы высоко ставил, это потом жизнь его пообтесала... Но, возможно, это тебе будет интересно.

– Так он что же, всю жизнь работал грузчиком? – продолжая привыкать к весомости чужого труда, спросил Эзопов.

– Всего пару лет, в пору твоего студенчества. А до этого где только не мотался и кем только не работал. Всю страну проехал с запада на восток и обратно. А по поводу этой папки в последнюю нашу встречу сказал, что не нужна она ему, все это чужие фантазии, а на свою утопию ему большего, чем необходимых знаний, гениальности не хватило... Но ты возьми, почитай, ты сейчас как раз в том возрасте и в таком же состоянии, в каком он был. Так же мечтаешь во что бы то ни стало осчастливить человечество, создать нечто на века, вписаться в анналы мудрецов. Но места в пантеоне уже все заняты давным-давно, и наша с тобой задача – прописывать свои маленькие догадки того, что уже до нас было сказано, да по самонадеянности запамятовано или отвергнуто...

– А что Поликарпыч... где он сейчас?

– Наверное, топчет новую тропу, может, теперь с севера на юг и обратно. Он из вечных пилигримов...

Одному в квартире было тоскливо, все в ней напоминало мать, последнее время больную, но никогда не жалующуюся и ушедшую тихо, не проснувшись однажды утром. Он пробовал читать заметки Поликарпыча, а это были именно заметки по поводу, на работе, но от чтения его часто что-то отвлекало. В квартире, заполненной тишиной и покоем, несуразная папка – атрибут доцифрового прошлого – неожиданно оказалась уместной, заняв свое место на его прежде ученическом, а теперь пусть и несолидным для ученого, но все же кабинетным столом.

На первом листке было размашисто написано: «Наш мир – это постоянное противоборство носителей (фанатов) различных утопий: патриархальных, монархических, капиталистических, социалистических, демократических, анархических, экологических, феминистских и т.п. и т.д., которое убедительно доказывает, что идеального общественного строя (рая, Эдема) никогда не существовало и не будет существовать никогда».

Потом чередовались исписанные полностью, наполовину или только с отдельными фразами листки явно многолетней давности, не нумерованные, разбросанные так, что продолжение предложения находилось лишь через много других страниц, и Эзопов, привыкший к порядку и к логической последовательности, пару вечеров посвятил разборам этого бумажного хаоса. Наконец получилось что-то более-менее понятное. И в самом начале оказались цитаты из «Государства» Платона, – труда, написанного еще до явления Христа, за триста лет до нашей эры.

«Идеальное государство по Платону – государство без богатых и бедных (собственнические интересы – причина порчи нравов), уделяющее главное внимание обучению и воспитанию, дабы внушать добродетель и отвращать от пороков...

Словно о недавнем социалистическом детище большевиков-коммунистов сказано...

Кстати, необходимость цензуры как важного инструмента контроля для того, чтобы не плодить порочность и не разлагать души, прекрасно обосновывается. Коммунисты это хорошо понимали и воплотили. А вот от идеи общих жен и общих детей разумно отказались. Возможно, это должно было быть реализовано уже при коммунизме, «когда труд по потребностям и природным задаткам». Не дожили...

А демократия по Платону, это «когда бедняки, одержав победу, некоторых своих противников уничтожат, иных изгонят. А остальных уравняют в гражданских правах и в замещении государственных должностей... Человеку оказывается почет, лишь бы он обнаруживал свое расположение к толпе...» И все население при этом строе, по нему же, делится на три группы: трутни, богачи и народ. «Трутни произносят речи и действуют. Усаживаются поближе к помосту... Трутни собирают мед с богачей». Ну а народ... бунтует, «когда ему меда не перепадает и свергает трутней, а заодно и богачей».

Умница Платон как в воду глядел в будущее. У него все вертится вокруг справедливости, а лучшей формой для общества является Монархия или Аристократия, когда во главе государства стоят философы. Хуже Тимократия – власть меньшинства уважаемых граждан. Еще хуже Олигархия – власть богатых людей. Еще менее справедливая и эффективная Демократия – власть большинства. Ну и самая несовершенная и несправедливая власть одного человека – Тирания.

Попробуй отличи ее от Монархии...

К тому же он замечает: «Справедливость – то, что пригодно существующей власти». Вот так, никакой объективности.

И еще немаловажно, что «хорошие люди не соглашаются управлять ни за деньги, ни ради почета».

Ай да Платон! На века подкинул темы для ученых и псевдоученых изысканий! Вот и тщимся, претендующие на роль тех, «кто познает не мнения, а бытие и истину».

И как замечательно подвел черту в заключительном «Мифе о загробных воздаяниях», рассказом воина, чья душа вернулась с того света, чтобы поведать о том, что всех нас ждет Там. А Там все встречаются – и те, кто приходит сверху, мало нагрешившие или вовсе праведники, и те, кто идет снизу, кто не смог подняться под грузом своих грехов. И Там по жребию разыгрывают очередность свободного выбора своей очередной жизни на земле, своей рукой, как на экзамене, тянут билет, по которому вновь жить в мире земном... И не все делают выбор, ведущий вверх, ибо сказываются привычки и представления о ценностях предшествующей жизни...

Снимаю шляпу перед мудрейшей древностью».

Почерк у Поликарпыча был неразборчивый, да еще часто он писал карандашом, и записи стерлись, отчего Эзопов с трудом разбирался в написанном. А разобрав, решил вернуться к труду древнего грека, который пролистал в студенчестве и особо не впечатлился.

Но теперь перечитал и согласился с Поликарпычем: «Снимаю шляпу!»

Большаков стал проректором и предложил на свое место Эзопова. На самом верху не возражали – кандидат наук, доцент, ничем не запятнан...

Еще полгода назад Эзопов не раздумывая принял бы это предложение. Полгода назад еще была жива мать, которая бы получила подтверждение, что ее мальчик устроился в этой жизни хорошо, и была Оксана, которая тоже, возможно, одобрила бы его служебное повышение. Но теперь ему не с кем было делиться своими успехами, к тому же из заметок Поликарпыча отчего то врезалось: «хорошие люди не соглашаются управлять». Правда, древний грек тем не менее именно философов считал лучшими правителями. К тому же ему предлагали не государством, а кафедрой управлять. Но, поколебавшись, он отказался, мол, хочет быстрее закончить докторскую.

– Докторская подождет. Годом раньше, годом позже – значения не имеет, а вот начальственное кресло ждать не будет, - настаивал Большаков. – И, между прочим, эта должность финансово более выгодна, нежели степень доктора наук. Даже не раздумывай.

– И все же нет, – твердо произнес Эзопов. – Назначьте Гуревича, он давно ждет. И он более готов. Можно сказать, он – врожденный руководитель. И тоже кандидат наук.

Большаков удивленно воззрился на него.

– На моей памяти никто еще от повышения не отказывался... Ты не торопись, посоветуйся с Оксаной.

– Нет, Игорь Петрович, я реально оцениваю свои возможности как руководителя. Гуревич больше подходит на эту должность.

– Возможно, ты и прав, – задумчиво произнес Большаков, глядя на Эзопова. – Настоящим ученым он все равно не станет и докторскую вряд ли осилит, а вот управленцем может быть неплохим. И отчитываться перед начальством умеет, и себя показать...

– Вот именно, – буркнул Эзопов.

– Но, с другой стороны, это и плохо; инициативы боится, из общего строя не выходит, везде на всякий случай соломку подстилает... – размышлял Большаков, продолжая глядеть на Эзопова, словно ожидая его подтверждения или отрицания. – Хотя сейчас это даже нужно. Целесообразно... – Спросил требовательно. – Так ты отказываешься окончательно и бесповоротно?

– Да.

– В таком случае жду докторскую как можно быстрее. Видишь, как нынче жизнь динамична, цифровая эра, цифровая цивилизация, высоколобые программисты... Глядишь, так мы не впереди, а в хвосте окажемся и заведут они нас в дебри интеллектуальной анархии, а то и похлеще. – Вздохнул. – В юности сказали бы, что доживу до такого революционного сдвига, не поверил бы.

Если бы Вячеслав Павлович Гуревич жил во времена комсомола, он, несомненно, был бы комсомольским лидером и, как пить дать, поднялся бы на высшую ступеньку карьерной лестницы. Причем не столько потому, что мог услужить-угодить вышестоящему начальству, выслужиться, а скорее по сочетанию двух прекрасных качеств: поразительной работоспособности и несомненному таланту дипломата. Из него и настоящий дипломат получился бы отменный, он и хотел учиться в институте международных отношений, но не хватило балла, вот и пошел на философский. С этой наукой, правда, у него не очень ладилось, пока Большаков не взял над ним шефство, считая, что при такой работоспособности можно быть полезным науке и без очевидного таланта.

Гуревич охотно согласился разрабатывать ту тему, которая интересовала Большакова и, действительно, пусть и не так быстро и не так блестяще, как Эзопов, но диссертацию защитил. Правда, потом его хватило всего лишь на пару статей, не претендующих на какую-либо новизну, скорее систематизирующих найденное другими, и он окончательно утратил интерес к науке. Но зато научился так читать лекции, что стал одним из самых любимых студентами преподавателей. Эзопов даже пару раз специально сходил его послушать и посмотреть, забравшись в амфитеатре на самый верх, чтобы не смущать коллегу. И убедился: Гуревич мог быть не только дипломатом, но и актером. На своих лекциях он перевоплощался в современника того философа, о чьих трудах рассказывал, смело выходил за рамки темы, проводя параллели в день сегодняшний и нередко провоцируя аудиторию неверным выводом, который, добившись реакции аудитории, тут же сам развенчивал.

Особенно он нравился студенткам. И аспиранткам тоже. Но был уже давно женат и считался верным, ничем не соблазняемым мужем.

Гуревич мечтал стать заведующим кафедрой, но знал, что Большаков предложит на это место Эзопова и после назначения того проректором, стараясь выглядеть искренним, первым поздравил коллегу. Не особенно вдумываясь в его слова, Эзопов тогда в ответ покивал в благодарность, правда, сказав при этом, что ему еще никто ничего не предлагал.

– Предложат, Иван Христофорович, – пообещал Гуревич, с трудом скрывая огорчение.

Теперь же, узнав, что тот отказался и должность заведующего кафедрой займет он, уже по-настоящему искренне поблагодарил Эзопова.

– Иван Христофорович, я – ваш должник до скончания дней. Честное слово, вы сами не представляете, как много сделали для меня. Вы меня просто спасли.

– Ну уж… – Эзопов не нашел, что сказать, не понимая, чему тот так радуется.

– Нет, это правда. Вы же прекрасно понимаете, что настоящим ученым я так и не стану, хотя что-то студентам дать смогу. Но я уже подумывал уйти куда-нибудь только преподавать, не ходить же всю жизнь в числе так и не оправдавших надежд, – самокритично признался он. – Даже подумывал устроиться в какую-нибудь коммерческую структуру. А теперь все замечательно, мне нравится организовывать, выстраивать отношения, принимать решения... Это мое, то, чем я хочу заниматься.

И расплылся в довольной улыбке, демонстрируя ровный ряд крепких зубов.

– Вот и славно, когда каждый на своем месте... по способностям... Дерзай, Слава, у тебя впереди еще немало ступенек, – совершенно искренне пожелал Эзопов, потому что ценил в людях те качества, которыми не обладал.

И подумал, что, вероятно, Гуревич из тех философов, которые могли бы управлять утопическим государством Платона.

Похоже, древние греки перед началом летоисчисления новой эры были весьма озабочены определением совершенного общества. Зенон Китийский, Зенон-стоик, вслед за Платоном описал свою «Республику». Эвгемер – «Священную историю». Плутарх – «Жизнь Ликурга». И во всех этих сочинениях рассуждения крутятся вокруг власти, собственности, воспитания детей и роли женщин.

Затем явление Христа и распространение христианства стало главным мировым событием, и практически полтора тысячелетия до «Утопии» англичанина Мора серьезных работ не было. Заметки и цитаты, выписанные Поликарпычем, к тому, что изложил Платон, мало что добавили.

Легенда об Утопе, который «довел грубый и дикий народ до такой степени культуры и образованности», что этот народ превзошел прочих смертных, появилась лишь в начале шестнадцатого века. Идеальное, на взгляд Мора, государство больше смахивало на тиранию с городами, где «учреждения и законы совершенно одинаковые», частной собственности нет, в деревни заниматься сельским хозяйством переселяют горожан по очереди на два года. А правит князь, должность которого «несменяема в течение всей его жизни».

«Древние греки идеальным обществом считали государственное устройство Аристократии (Монархии). Мор же видит идеалом Тиранию. Один хрен, но с разных сторон!» – размашисто на листе написал Поликарпыч. И затем плотным почерком:

«Город Солнца» Кампанеллы – сочинение более продвинутое с указанием корней – народ в его город пришел из Индии. Здесь также все общее, кроме жен, детей и жилища. А правит – Священник, он же Метафизик, с помощниками: Мудростью, Мощью, Любовью – все четверо несменяемые».

И на новом листе:

«Мне Кампанелла лучше запомнился. Наверное, по причине конкретизации нравственных законов и обряда очищения совести граждан. К преступлениям он отнес: злобу, неблагодарность, отказ в должном уважении, уныние, лень, шутовство, ложь. С некоторыми не поспоришь, библейское. А вот как понять «неблагодарность» или «отказ в должном уважении?»... Наказания мягкие, можно и совершить непотребное – виновные всего лишь лишаются общения с женщинами (выходит, преступники исключительно мужчины) или общей трапезы.

Есть еще один грех – содомия, и тут тоже на первый раз всего лишь выговор и обязанность два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что грешники «извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами». Правда, при повторении – смерть.

А вся фишка в том, что в этом городе главной наукой является астрология, согласно которой век написания этого сочинения Кампанеллой является веком правления женщин. «Так, между Нубией и Монопотапой явились новые Амазонки, а среди европейцев воцарились: Русская в Турции, Бона в Польше, Мария в Венгрии, Елизавета в Англии, Екатерина во Франции, Бьянка в Тоскане, Маргарита в Бельгии, Мария в Шотландии и в Испании Изабелла... Развелись и зловредные поэты, и еретики из-за треугольника Марса и предстояния Меркурия в апогее, и под влиянием Венеры и Луны все время говорят о распутстве и непристойностях; все мужчины стремятся стать женоподобными...»

Я стал уточнять, насколько автор правдив, стоит ли ему верить.

Насчет государства Амазонок где-то между Нубией – областью в долине Нила и Монопотапией – государством в Южной Африке (в междуречье Замбези – Лимпопо) – только мифы, подтверждения не нашел.

Русская в Турции – это Роксана, наложница, а затем жена султана Сулеймана I Кануни (Законодателя). Была одновременно фавориткой и матерью наследника, действительно влияла на решения султана.

Бона Сфорца – королева польская и великая княгиня литовская, вторая супруга короля Сигизмунда I, отличалась большой энергией и фактически управляла страной.

Королева Мария Венгерская была наместницей в Нидерландах.

Королева Елизавета I Тюдор, королева Англии и Ирландии, осталась в истории как королева-девственница, давшая в юности обет безбрачия.

Королева Екатерина Медичи одно время управляла Францией в качестве регента.

Бьянка Капелло – вторая жена герцога Тосканского Франческо, прозванная Колдуньей, тоже политикой не брезговала.

Маргарита Австрийская была штатгалтером (наместницей) Испанских Нидерландов, понятное дело, правила.

Королева Мария Сюарт была королевой Шотландии, затем королевой Франции, личность популярная спустя века.

Изабелла Кастильская (Католичка) – королева Кастилии и Леона.

А нынче, говорят, тоже новый женский век...»

Позвонила Оксана.

– Говорят, ты отказался от должности заведующего кафедрой?

– Да, отказался.

– Ты нездоров?

– Странный вопрос... Я здоров.

– Нет, ты неправильно меня понял. Я не осуждаю, я просто решила, что ты отказался, потому что не уверен в своем здоровье... Да нет, не то я говорю. Ты просто не захотел никому подчиняться, ни за что отвечать, вот и отказался. Я права?

– Наверное, права, – после паузы неуверенно ответил он.

– Ну вот видишь, я тебя уже хорошо знаю... Ты не тоскуешь обо мне?

– Тоскую, – признался он.

– А почему не приходишь?

– Потому что третий лишний.

– Да ты все не так понял, – со смехом произнесла она. – С Павлиной мы разошлись, у нее слишком прогрессивные взгляды, а я традиционалистка. И из фонда я ушла, работаю опять менеджером. – Она вздохнула. – Жаль, что для меня нет работы в вашем институте. Между прочим, я могла бы что-нибудь делать на кафедре. Были бы рядом... Так ты придешь?

– На чай?

– Навсегда. Я поняла, что хочу родить от тебя.

Он молчал, не зная, как отреагировать на ее слова. Вспомнил мать, которая так хотела дожить почему-то до внучки. Кивнул согласно, словно она могла его видеть.

– Ты молчишь? – В ее голосе сквозило удивление. – Не хочешь детей или меня?

– Нет-нет. Я согласен! Это правильно, – заторопился он. – Я приду сейчас же...

– Сейчас не надо, я на работе, – засмеялась она. – А вечером не задерживайся.

– Обязательно.

– Жду.

Он долго держал в руке невыключенный телефон, привыкая к новому для себя неожиданному будущему.

К папке Поликарпыча он вернулся спустя неделю, когда страстные ласки Оксаны сменились насыщением друг другом, чувством совершенного чего-то грандиозно значимого в их жизни. Все эти страстные ночи он неустанно отдавал, а она принимала то, что она считала органическим соединением, необходимым для реакции оплодотворения, а он – животворящим таинством Космоса.

Собственно, содержимое папки уже не очень его интересовало, да и диссертация застопорилась: жизненной энергии не хватало одновременно и на любовные ласки, и на умственные дерзания.

Он вспомнил о ней, когда зашел на квартиру матери забрать оставленные там рубашки. Раскрыл наугад.

«Все эти утописты прячут идеальные общества, универсальное название которым дал Вольтер – Эльдорадо, как некую ценность, либо на острова, либо на какую-нибудь планету или за высокими горами, как тот же Вольтер, отправив своего Кандида в страну, где дети играют драгоценными камнями, а «желтая грязь» не является ценностью. Впрочем, «свободные» жители этой счастливой страны не имеют права переступать границ королевства, понимая, что благоденствия на всех не хватит и глобализация никак не сделает всех счастливыми.

Вольтер сочинял литературное произведение с изяществом и французским остроумием, смеясь над реальностью, а вот Уинстэнли в своем «Законе свободы» на полном серьезе писал к Кромвелю, предлагая дать угнетенному простому народу истинную свободу, то есть прежде всего дать возможность свободно пользоваться землей. Одним словом, опять же никакой частной собственности на землю. И подчинение интересов личности общим интересам.

Это большевики-коммунисты реализовали, но ненадолго. А вот отказаться от денег и безвозмездно отоваривать граждан в государственных магазинах, как предлагал Уинстэнли, не решились.

...Признаться, я в раздумье, штудировать ли дальше классику или перескочить сразу на последние версии?

Или вообще забросить все, очень уж все утопии похожи, ничего нового, возникает ощущение бега по кругу наших мыслей, открытий и вообще существования...»

Эзопов перечитал последнее предложение.

Хотел не согласиться, но желания вступать в спор не было. Закрыл папку и пошел домой, думая об Оксане.

Докторская не писалась, заметки Поликарпыча не читались. Пик физического слияния мужского и женского начал остался в прошлом, так и не принеся ожидаемого результата – Оксана не забеременила.

– Поспешишь – людей насмешишь, – неловко пошутила она.

– Я думаю, что дети рождаются не по хотению, а по воле Творца, – неожиданно серьезно сказал Эзопов, вдруг остро осознав, что человеку не все подвластно, даже если он и исходит из самых благих побуждений.

– Эзопчик ты мой умненький. – Оксана прижалась к нему, погладила по голове, как когда-то в детстве делала мать, жалея то ли его, то ли себя. – Ничего, постараемся, и все у нас получится.

Теперь они занимались любовью исключительно исходя из каких-то ее расчетов, абсолютно не учитывая его желания. И он не сопротивлялся, старался как мог, понимая, что для нее беременность стала такой же целью, как для него – защита докторской диссертации.

Нередко после изматывающих ласк они шли на кухню, поесть, – все-таки зачатие детей не такой уж легкий труд. Сидели нагишом, как Адам и Ева до первородного греха, ели среди ночи яичницу и вяло беседовали о том, что приходило в голову.

– Ты знаешь, я жалею феминисток, – как-то сказала она, когда вспомнили про Павлину, которая невесть куда запропастилась вместе со своим фондом и которую теперь разыскивала полиция. – Это просто малахольные женщины, которые не хотят ни трудиться, как мы с тобой, – она с улыбкой окинула его взглядом, – ни потом носить ребенка, родить, вырастить... Лентяйки они.

– А я думаю, что они просто боятся.

– Чего боятся?

– Рожать, потом воспитывать... Заботиться о другом человеке.

– Возможно, о – подумав, согласилась она. – Но, с другой стороны, как это не родить... хотя бы одного. Меня порой как охватит страх, что не рожу, что неполноценная, так в пот бросает... Как это – не познать этого таинства: зачать, выносить... А потом, чем еще нам, бабам, жить, как не детьми... Для нас ведь главное – любовь и дети. Но любовь проходит, а дети остаются.

– Конечно, это ваше предназначение.

– И ваше тоже, – усмехнулась Оксана и потянула его за руку. – Пошли, мой Эзопчик, в постельку...

«Навязчивая это идея – предугадать будущее. Об Апокалипсисе – этой отнюдь далеко не первой антиутопии – нынче принято говорить всуе. Немало желающих, и не только философов, поупражняться в сочинении всяческих небылиц; кто оптимистично-недостижимой утопии, а кто пугающе-безжалостной антиутопии, – видно, грех первородный не столько в том, что вкусили от древа познания добра и зла, сколько в том, что решили с Богом уравняться.

Наткнулся тут на свежеиспеченное сочинение под названием «Сотворение Эдема», не больше не меньше. Времена в этой толстенной книге описаны архидревние, если исходить из науки, то когда еще всяческие динозавры Землю осваивали. Так вот, автор сей книжицы вообразил, что человечество произошло от представителей трех разнопланетных цивилизаций. Причем одна из них, высокоразвитая, где правят специалисты, а живут семейными общинами, другая – версия государства космических амазонок, и, наконец, третья, похожая на нашу земную, грешную. Да еще есть некие уродцы, зачатые на первой планете и появившиеся на свет уже на этой молодой. По версии автора, все эти четыре ветви разумных существ в конечном итоге и порождают Адаму и Еву, изгнанных из обустроенного уголка...

А почему бы и нет? Может быть, так и было... У меня не сложилось впечатления, что этот автор проштудировал утопическую литературу от начала времен. Скорее всего, эти познания у него на генетическом уровне. Каждый из нас хранит ох какую длинную цепочку прожитых жизней от начала сотворения этого мира».

Эзопов закрыл папку, завязал узлом белые тесемки и положил ее в нижний ящик стола. Хотя до конца осталось не так уж много листов, желания узнать, о чем размышлял Поликарпыч, уже не было. Он его сомнениями тоже пресытился.

Правда, зато сдвинулась с места работа над диссертацией. Искусственный интеллект стремительно обрастал мифами, кому-то его пришествие виделось благом и инструментом создания рая на земле, кому-то – исчадием ада, которое со временем если и не уничтожит, то поработит человечество. Проблема уже явно переросла технологические рамки и требовала философского осмысления. И он теперь бился над тем, чтобы определить, будет или не будет сумма программ, вложенных в машины, влиять на коммуникации человечества. Будет ли эта суммарная Программа (матрица) устанавливать свои законы, как предсказывают фантасты, свой сводный Закон Программиста. И будет ли этот закон отвечать устремлениям человечества. Ведь может сложиться и так, что среди создателей этого Закона порочных авторов будет большинство, и тогда произойдет подмена традиционных ценностей на иные... И будут ли эти новые ценности во благо...

Возможно, если бы он без всяких сомнений и научного скептицизма веровал в Создателя, эти вопросы бы его не мучили, ибо на все воля Господа, будь тот Христом ли, Мухаммадом ли, Буддой... Но он был философом, подвергающим все сомнению, и этими сомнениями сейчас не с кем было поделиться.

Гуревич, наконец-то оказавшийся на своем месте, превращал кафедру в ведущую, с преподавателей спрашивал жестко, к предложениям студентов прислушивался и пополнял штат молодыми ассистентами. Эзопова он административными поручениями не загружал и даже предложил взять себе помощника. Иван Христофорович сначала решил было предложить это место Оксане, все равно она в курсе его работы, но потом подумал, что ее диплом химика вызовет вопросы в отделе кадров, и отказался от этой идеи, а заодно и от помощника.

Большаков, с кем можно было поделиться сомнениями без опасения быть непонятым, теперь весь был в проректорских заботах, в совещаниях, заседаниях, разъездах по всяческим симпозиумам и конференциям, никак не получалось с ним пересечься. Оставалось только искать ответы в книгах и публикациях, чем он теперь и занимался, засиживаясь допоздна в своем рабочем кабинете.

Они с Оксаной жили все так же, в гражданском браке, молча определив, что, пока нет детей, узаконивать отношения нет необходимости. Они уже прожили полгода, уже даже подустали друг от друга и поостыли в своей любви, но она все не беременела. И однажды в субботний вечер, когда закончились домашние хлопоты, а рабочие заботы подзабылись, она сказала, что была у врача, у нее все нормально, рожать она не только может, но и должна.

– Доктор считает, что с моими физическими данными я могу дюжину нарожать, – сказала она. – Конечно, дюжину я рожать не буду, хватит и парочку – девочку и мальчика... А еще она сказала, что так бывает: у кого с первого раза, с брачной ночи получается, а у кого долго... – И, глядя на Эзопова, добавила. – Ты бы тоже проверился, Ваня.

Он, занятый своими мыслями, не сразу понял.

– На всякий случай, – неуверенно добавила она.

– Хорошо, – сказал он. – Выберу время и схожу.

И как-то все откладывал и откладывал этот поход к врачу.

Он вообще не любил клиники, больницы, хотя ему несколько раз приходилось лечиться и даже лежать в больнице. Прежде, в детстве, по причине всяческих травм, падений и шишек, а потом аппендицит оказался лишним, с желудком долго по мирному договориться не мог... Но когда приходили благоприятные для зачатия дни, которые Оксана никак не хотела пропускать, он обещал ей, что, если на этот раз ничего не получится, он обязательно сходит к врачу. И идти все же пришлось.

Сходил, сдал и забыл. Только после напоминания Оксаны забрал анализ. И сначала не поверил...

Потом почему-то вспомнил, что у Эзопа тоже не было детей...

Долго бродил по улицам, не решаясь пойти домой. Наконец решился.

Не раздеваясь, прошел на кухню, где Оксана готовила ужин, положил перед ней заключение.

Та долго читала, наверное, так же, как и он, не поверив с первого прочтения, потом неуверенно произнесла:

– Может, ошиблись?

Он помотал головой, доктор ему разъяснил, отчего он утратил способность быть отцом.

– Ну ничего, Эзопчик, – бодро произнесла Оксана, зачем-то складывая листок пополам, потом еще раз пополам, – подлечимся и все у нас будет как у всех...

Он не стал разубеждать ее, почему-то вспомнив, как долго пришлось свыкаться с неизбежностью ухода матери...

Теперь он не торопился домой и не спешил с диссертацией, понимая, что должен прежде ответить себе на самый главный для него сейчас вопрос. Лучше всего думалось на ходу, все же прав был Аристотель и его ученики-перипатетики, предававшиеся размышлениям на прогулках. К нему тоже самые неожиданные мысли приходили в дороге, отчего он всегда носил с собой маленький блокнотик и карандаш, а если забывал их, а мысль настигала в пути, торопился либо домой, либо в кабинет, либо туда, где можно было найти листок и ручку, неустанно мысленно повторяя пришедшее...

Но заслуживающих запоминания мыслей давно уже не приходило, а в голову лезли навязчивые, не радующие – и по поводу загвоздки с диссертацией, и по причине невозможности реализовать их с Оксаной мечту.

Однажды в такой же осенний промозглый вечер, какой был, когда он столкнулся с Оксаной, он чуть было не разминулся с Поликарпычем. Точнее, даже разминулся, ибо в худом длинноволосом бородаче с обветренным лицом, в штормовке и с большим рюкзаком за плечами, он с трудом узнал того. И если бы не Поликарпыч, который окликнул его так, как это делал только он, – «Экс-Эзоп, куда бежишь?», – прошел бы мимо.

– Поликарпыч? – не поверил он своим глазам.

– Он самый... Вижу, заматерел, поди, научное светило уже...

– Какое светило... – Он махнул рукой.

– А что так? Завистники банкуют?

– Да нет, мозгов не хватает.

– Это у тебя-то? – усмехнулся Поликарпыч.

– Мне надо с вами поговорить, – неожиданно для себя сказал Эзопов. – Вы сейчас куда?

– В гостиницу заселяться.

– А почему не домой? – удивился он.

– Так нет у меня дома, – с улыбкой ответил Поликарпыч.

– Как нет?

– Квартиру продал, ни к чему, все равно мотаюсь по стране и ждать некому.

– Тогда давайте пойдем ко мне, – предложил Эзопов.

– Давай-ка на «ты» перейдем. Ты – Иван, а я – Владлен.

– Владлен? – удивился Эзопов – это имя совсем не подходило Поликарпычу. – А по отчеству?

– По отчеству – Иванович. Но давай без отчеств. Я не привык... Ну, а к тебе-то удобно? Жена, дети...

– Один я, – сказал Эзопов, вдруг решив не говорить ничего про Оксану.

– Ну, тогда давай к тебе. Я не против.

Эзопов позвонил Оксане, сказал, что к нему приехал старый знакомый и они поживут в его квартире. Она отнеслась к этому спокойно и даже, как ему показалось, с каким-то облегчением.

Поликарпыч заехал в родной город всего на несколько дней.

– Родные места – это аккумуляторы нашего духа. На отдалении это понимаешь. Большое видится на расстоянии.

– А дальше куда? – поинтересовался Эзопов.

– Кто знает. Как сложится. Пока на север. Не был там.

Помолчали.

Поликарпыч пил чай, обхватив чашку двумя ладонями. Руки у него было загорелые почти до черноты, большие, жилистые и сильные.

– Большаков мне вашу... твою папку передал.

– Папку?.. Ах да, ерунда все это, – отмахнулся тот. – Не стоит время тратить на чтение, выбрось.

– Но отчего же...

– Да все уже было, и никто ничего нового не открывает, – перебил его Поликарпыч. – «Нет ничего нового под солнцем», давно сказано. Все циклично и все старо. И я, пришедший в этот мир, познаю его не для кого-то, я познаю себя в этом мире через этот мир. Смысл прихода в этот мир – самоусовершенствование. – И повторил. – Мы ничего не открываем для других, все наши открытия – исключительно для себя. Но понимать – это удел гениев.

– А я считал, что главное в жизни – это сделать что-то важное и нужное для всех. Открыть, изобрести, понять, – неуверенно произнес Эзопов. Помолчал и закончил. – А оказалось, что главное – это родить ребенка...

– И это тоже не ново. Плодитесь и размножайтесь, – провозгласил Поликарпыч. – И, кстати, самая доступная и для бездаря, и для гения возможность самореализации. – И, словно знал, что более всего его сейчас угнетало, добавил: – Но не всем дано. – А перехватив удивленный взгляд Эзопова, пояснил: – Вот мне не дано, поэтому остается только познавать себя.

– А разве научный поиск не способствует этому?...

– Нет. В науке ты не себя познаешь, а добровольно помещаешься в клетку чужих мыслей, выводов и начинаешь искать выход из этой клетки. Тыкаться в решетки якобы знаемого, доказанного другими, не понимая, что истина – это не константа, это искра, мгновение, миг, – ты не успеешь ее познать, а она уже другая, а та, бывшая, уже не истина. Вот так-то, брат Эзоп.

– Тогда в чем смысл жизни?

– Твоей – не знаю, – сказал Поликарпыч.

– А твоей?

– В отрицании клетки...

– Потому что в клетке истина не живет, – закончил за него Эзопов.

– Я говорил, что из тебя получится добротный рядовой философ.

– А если я тоже хочу выйти из клетки?

– Выходи.

– Возьмешь с собой?

Поликарпыч задумался, потом сказал:

– Каждый должен пройти свой путь.

– По Божьему промыслу?

– Можешь считать так.

– Значит, не возьмешь?

– Научись слушать себя.

– Или Бога?

– Кому как дано. И давай не будем больше суесловить.

...Через пару дней Поликарпыч сложил в рюкзак свое немудреное имущество и ушел, пока Эзопов объяснял Большакову, почему не будет больше работать над диссертацией и вообще увольняется.

– Да-а. – Наконец устал тот отговаривать Эзопова. – Думал, рукопись Поликарпыча станет прививкой от эгоцентризма, а она тебя совратила.

– Дело не в ней, – не согласился Эзопов, – просто клетка давит...

– Какая клетка? – не понял Большаков.

– Да это я так, – отмахнулся Эзопов, решив не говорить о том, что Поликарпыч в городе.

– Ладно, что я тебя уговариваю, ты уже сам не маленький. – Большаков стал собираться на очередное заседание. – Ничего, переболеешь, и диссертацию закончишь, и вернешься.

– Может быть, – не стал возражать Эзопов. – А если прав Поликарпыч...

Но Большаков пропустил это мимо ушей.

Он уже торопился занять свое место среди тех, кого клетка вполне устраивала.

Эзопов нашел Поликарпыча в северном городишке с деревянными тротуарами и худосочными редкими деревцами, в котором люди привыкли надеяться только на себя, научились выживать и обладали талантом слушать себя.