ЛАЗАРЬ

Рассказ

Мама постоянно внушает Мите: ТВОЙ ПАПА САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! ТВОЙ ПАПА САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! У папы черная грива и горящие глаза, он похож на молодого Аль Пачино, любимого актера мамы. Митя повторяет слова мамы: МОЙ ПАПА САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! МОЙ ПАПА САМЫЙ ЛУЧШИЙ В МИРЕ! – но ему никто не верит. ЭТО НАШИ ПАПЫ САМЫЕ ЛУЧШИЕ! – отвечают Мите.
Вот они. Всегда вместе. На качелях. На скамейках. В парках. Даже в подвалах.
А пап нет. Папы работают. Трудится и Митин папа. Если плоть его приходит домой, то душа еще витает в лаборатории. Дед сегодня сказал это. А академик Z. ответил то. Так что же первично – это или то? Кто здесь прав и кто виноват? Душа папы витает над счетчиками и детекторами. Счетчик совести. Детектор лжи. А тело сидит с мамой. Мама читает газету, чтобы папа не запутался в собственных мыслях. Чтобы папа не забыл про мамино тело.
Папа слушает маму и заносит в тетрадь новые английские слова: держать – ту холд, ложится – ту лай, целовать – ту кис, кончать – ту финиш. Потом занимается с Митей зарядкой. У зарядки – два направления: суббота и воскресенье. Суббота – это бокс и метание ножа; а воскресенье – это удары ногами и борьба с невидимой собакой (собака кружится на месте, вслед за ней яростно кружатся и папа с Митей, но Митя все время отстает). Все время отставать. От папы, от мамы, от мнимой собаки. От ребят на площадке.
Наконец идет проверка Митиных знаний: первый закон Ньютона, третий закон Лейбница, масса и ускорение, полиномы, монады и полиграфы. Нет, полиграфов еще нет. Есть строгий взгляд отца. Нет и монадов. Есть напряженное тело Мити.
Митя закрывает глаза. Мите снится война. Бабушка спит в отдельной комнате. Ей тоже снится война. Но у Мити и его бабушки – две разные войны. У Мити – будущая война, а у бабушки – прошлая. Бабушка громко кричит. Не кричите, говорит мама и зажигает свет. Не кричи, говорит папа и выключает свет.
Митя вспоминает бабушку и собирает мозги иракских детишек, расстрелянных пьяными польскими солдатами. Если я открою глаза, то этого больше не будет. Ни дыма, ни касок, ни крови. Главное, не смотреть. На бледный песок. На раздавленную ящерицу. На скрюченные ноги. Митя пытается разбудить дыхание, плотно запертое в верхней части его груди. Запертое дыхание – это повышенное давление, а повышенное давление – это внезапный риск смерти. Нет большего позора, чем гражданская смерть на поле битвы. Но никакой битвы уже нет. Есть ее последствия. Расстрелянные иракские дети. Пьяные польские солдаты.
Худой и поседевший Митя возвращается домой. Это ничего не меняет. Волосы или не волосы. Толстый или тонкий. Живой или мертвый. Все едино.
От Мити уходит жена с сыном. Когда-то они долго спорили по поводу его имени. Она хотела назвать его Атлантом или Улиссом. А он настоял на Лиаме. Мифология умерла вместе с развитием науки. Пусть мой сын растет типичным белым американцем. Хорошо упитанным и на всю жизнь обеспеченным. Прощай, мой миленький, не поминай духом.
Митя садится на велосипед. Уехать туда, не знаю куда. Найти то, незнамо что. Кентукки, Иллинойс, Огайо. Бездомные собаки, разорванные шины, старая палатка, котелок и картошка, сухая рыба и сырая земля. Она его не предаст.
Митя и его новая подруга Надя. Я вся твоя, я вся твоя, стонет она, осыпая его обильным дождем своей еще молодой любви. Надя вяжет. Надя держится за его спину. Надя делает себе тату. Противогаз и голубь. Над левой грудью. Мягкой грудью, размером с воробушка. Надя с ее депрессией и яростью, с ее виски и сигаретами. «Когда ты вернешься домой, то найдешь мое тело бездыханным,» – пишет она ему. Он возвращается домой. Надя медленно качается. На вешалке в кладовке. Влево. Вправо. Как маятник Фуко. Искусственное дыхание. Отчаянная молитва. Спасти Надю – значит спасти всех иракских детей. Спасти Надю – значит спасти весь мир. Спасти весь мир – значит спасти самого себя.
Не судьба.
Внезапное внутримозговое кровоизлияние Мити на фоне затвердевшего тела Нади. Скорая помощь. Бред и галлюцинации. Армия Севера и Армия Юга. Почетный караул под пятую симфонию Малера. А где Надя? Она развеяна над озером Мичигана. А где бабушка? Бабушка держится за больничную простыню и просит воды. А где мама? Мама держится за стену и тяжело падает в руки папы. А где папа? Беззвучные рыдания папы в маминой больнице. На папу никто не смотрит. Белое на фоне белого. Угольный Аль Пачино превратился в мелового Джокера. Покуда старики терпеливо ждали рождения чуда, дети катались на санках. А когда чудо свершилось, чудесный корабль спокойно продолжал свой путь.
Маленькие белые ножки Икара на фоне зеленого морского вала.
И снова комната. Папа склонился над папкой с листами. Мои детекторы. Мои кристаллы. Мои счетчики. Моя суббота и мое воскресенье. Держится за сердце и тяжело дышит.
Мир папы распадается на атомы и молекулы. В каждом атоме сидит Саддам Хуссейн с Ясиром Арафатом. В каждой молекуле – Ариэль Шарон и Биби Нетаньяху. Пока дети слизывают с песка муку, взрослые спускаются под землю. А Баба Яга медленно снимает с себя платье. «Только не отвращай свой взгляд, только не отвращай свой взгляд!» – шепчет она маленькому Мите. «Не отвращу!» – по-птичьи щебечет Митя и встает с кровати. «Лазарь, Лазарь!» – слышит он чьи-то детские голоса и медленно ползет вверх.