ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Стихотворения

***

Дождь, как будто снял Тарковский.

Сад до ниточки промок.

Голос будничный отцовский

продолжает диалог

там, за кадром, где не льется,

где рождаются стихи,

васильки в кувшине, солнце,

золотые мотыльки.

Строки это или струйки?

Лбом в оконное стекло

упираешься в разлуке

с тем, что в бездну утекло.

***

И я теперь, Господи, с головой

в магме бреда, в пустыне жары и света.

Я же хотела лета

с каменной твердью, сухой травой.

Лезу в карман за словом,

а там только фантик, пшик...

В гости зашла Серафима,

выпила всё голуба.

Злой у неё язык.

Сижу и внимаю тупо,

речь её, словно меч.

«Жесть, – говорит мне, – жечь

надобно не глаголом

в мире, как тыква, полом,

в мире, где слово и дело

расходятся до предела,

сжечь надо всё вокруг».

Машет она руками.

И поднимают тело

шесть легких крыльев-рук.

***

Отсекая ненужное в жизни,

не заботясь уже ни о чём,

посчитала печаль свою лишней

и, ударившись больно плечом

о косяк, выходила по звуку

редких капель в сырой полумрак;

и держала как плеть свою руку,

руку глупую, слабую так,

словно после нелепых объятий

стала лишней и эта рука.

Целый вечер в гостях чего ради

я валяла опять дурака?

В небе мелкий рассыпался бисер…

Надо было всё раньше пресечь.

А теперь на плечах моих виснет

обещанье восторженных встреч,

я хотела его бы отбросить,

словно руку, один на один

встретить осень, как первую проседь,

и дожить до глубоких седин.

***

Шарф в шкафу искала увлечённо,

будоража прошлой жизни мир.

Но из тьмы достала, как факир,

старые духи: на дне флакона

сгусток счастья — золотистый жир.

В дружеских объятиях Морфея,

тормозя цветочных нот распад,

спал на дне забытый аромат.

Вынимая пробку из трофея,

возвратиться хочется в тот сад.

Выпущенный наконец наружу

ландыша прохладный пленный дух

облетает мигом всё вокруг,

словно эльф прозрачнокрылый, кружит,

истончаясь, исчезает вдруг.

***

Художник скончался. О нем ничего не известно.

Картина фламандца в музее нашла свое место.

Здесь жирная роза развратна, устала, жеманна,

как будто рука черной зависти стебель сжимала,

венозная роза, роскошная – голубовата,

с коричневым крапом, продукт увяданья, распада.

И запах тяжелый висит сладковатого тлена,

так долго букет умирал – пять веков постепенно.

Погибла, цепляясь к пиону, упрямая муха,

она захлебнулась, завязла, прилипла, распухла.

Прилив тошноты заставляет опомниться. Надо ль

смотреть, как блестит, растекается звездная падаль?

***

Без алых парусов фантазий

входили в бухту корабли...

Нет больше вымысла в запасе,

сидишь как будто на мели.

Былого нет в душе размаха,

и смысл затерян между строк,

из слов уходит жизни влага

(осталось на один глоток).

Как без морской воды медузе,

сдувающейся на песке,

поэту плохо без иллюзий,

он задыхается в тоске,

спешит проститься раньше срока...

Об этом думаю порой,

рассматривая фото Блока

в шинели серой строевой.

***

Дорожка, через двор ведя, скажи мне,

став на снегу протоптанной тропой:

как близкие становятся чужими,

как быстро испаряется тепло,

и почему всё то, чем дорожили,

уже не то, уже давно не то?

Теперь считай проступки и промашки...

Шла сквозь пустырь тропа, боясь пропасть.

Пах сладко клевер, горечью – ромашки.

Меж небом и землей скрепляя связь,

не меркнул свет в окне пятиэтажки,

ты ждал меня, мерцая, золотясь.

Вино краснело радостно в бокале,

делился скромный ужин пополам.

Слова, как будто бабочки, порхали,

пыльца и пыль лежали по углам.

И мы могли бы говорить стихами,

но нам не нужно это было там.

***

Из дома выйти наконец себя заставить,

ополоумев от постылых новостей.

А там как прежде всё: снег, выпав, начал таять,

в музеях благонравных сладко дремлет память,

с цепи сорвавшись, по аренам площадей

лишь ветер мечется, пронизан вольным духом.

И мы не видим новых времени примет,

не слышим музыки, не чувствуем друг друга,

нас не пугает ни разлука, ни разруха,

ни этой жизни тьма, ни тот холодный свет.

Другая жизнь

Например, где-то в Греции с морем рядом –

то лазурным, то к вечеру темно-синим –

на «Улисса» поставив стакан мосхато,

за окном различая верхушки пиний,

вспоминать снежный Питер: как шли вдоль Мойки,

как скользили средь линий графично-строгих,

целовались под тополем у помойки.

Как несчастливы стали потом в итоге.

В жизни новой, которая будет лишней,

простыни сырость чувствуя, запах йода,

эмигрантские сны видеть: реку, крыши,

дом снесенный у Кировского завода.

На Краснопутиловской

Пустынное утро на Краснопутиловской улице.

Июнь, воскресенье. Подернутый дымкой рассвет.

И где-то в конце перспективы надежда рисуется

на выход возможный из всех заблуждений и бед.

Заглянешь во двор, где скамейки украшены дешево

кустами сирени, фонтанчика слышится всхлип.

В лиловом и синем тусуются призраки прошлого.

Ворота закроют: попался – покажется, влип.

Сиди да себя вспоминай: ты и есть то чудовище,

которое светом и тьмою вскормила среда.

Но форточку кто-то откроет, и вальс Шостаковича

наружу ликующе вырвется. Вальс номер два.

Свобода

Сад зарос крупной снытью, сурепкой, вьюнком,

пахнут пасмурной сыростью листья крапивы.

Ну и ты, будто с жизнью своей не знаком,

всё и всех забывая, выходишь счастливый,

так удачно свихнувшийся. Славный июль,

посылает нам траурниц сонные тени,

над полями тумана раскинутый тюль,

безрассудное юное счастье цветенья

и волшебный лайфхак для поддержки – полёт,

над землей, над собой поднимающий словно.

Но цепляет репей и назвать не даёт

это чувство вместившее легкое слово.

***

На круглой площади всё может повториться.

Здесь время словно движется по кругу.

И август с красной астрочкой в петлице

садится на скамейку к вам, как к другу.

Он пахнет яблоками, флоксами и счастьем.

Развернуты к нему цветы и лица.

Нам нравится во всём его участье –

наобещать с три короба и смыться.

И этот страстный предосенний шёпот,

вся свита пестрая – жуки, стрекозы

и бабочки последние, весь опыт

прощания – любви метаморфозы.