ГЛАЗА В ГЛАЗА

Рассказ

Светлое просторное помещение с высоким потолком и лепниной. Их офис находился в старом особняке в центре Москвы. Обсудив рабочие вопросы, они разговаривают о чем-то важном для них двоих. О поэзии, о том, что она начинается там, где заканчиваются слова. Губы у него мужские, жестко очерченные, говорит он красиво, ей хочется прикоснуться к его губам. Как будто заметив это, он произносит:

Вот его глаза.

Ее глаза.

Вот они увидели друг друга...

Есть такие профессии, обязывающие владеть словом. У ведущего радиопрограммы, например, задача – молотить языком, как мельница. Работа этого рыжего любителя малиновых пиджаков была из той же серии. Блистал как мастер синхронного перевода. И каждый раз, когда дело доходило до попытки сближения, на словах, рискующих прозвучать с необратимой определенностью, у него «отключался звук». Он замолкал, как будто не знал, что сказать дальше. Как будто был уверен: достаточно того, что она читала в его глазах. Между ними повисала свинцовая пауза. Она сверлила его взглядом. «Дальше-то что? Ты приглашаешь меня или нет?.. Ты выбираешь меня или нет?.. Ты хочешь меня?» Он смотрел ей в лицо, сверху вниз, с высоты своего роста, как верующий – в Библию. Крепко сложенный, сексуальный, нервный и в то же время прочный мужик, «солнце жизни ее». Смотрел и не произносил ни слова.

Вот они увидели друг друга...

На этих словах он непроизвольно наклонился к ней и снова ничего не сказал.

Взлет – и падение, взлет и падение... Надежда – и обухом по голове, надежда и обухом по голове... Он приближался все ближе, а в последний момент у него глох мотор. Так продолжалось около полугода. Затем ему предложили более выгодное место, и назло ей он исчез из пространства, где они повстречали друг друга.

И все же через пару лет он лежал, умирая, – распластав ее под собой. Воды в реке жизни переменились, мужчина и женщина выросли из своих оболочек, и все между ними сложилось само собой. Этого хотели далекие звезды, опавшие листья и кофейная тишина над землей.

И потому в тот вечер они наконец сняли матрас с кровати и положили на пол. Кровать скрипела, а как раз за стеной спала ее седая соседка с черными, вечно возбужденными птичьими глазками. Вместе они провели три часа, уходя, он остановился на минуту в маленьком коридорчике: оправдываясь за свою поспешность, крепко сжал в своих руках ее бледные кисти и, поднеся каждую по очереди к губам, покрыл поцелуями. Когда ушел, она, глядя, как его растворяющая в коричневой городской темноте фигура приближается к ограде вокруг многоэтажки, поймала себя на том, что в голове у нее сами собой проплывают строки:

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать

весь день, на отходя от двери...

Она и правда ждала его, как собака породы хатико. Почти не отходя от двери.

А потом долго отскребала себя со дна бассейна, в который, как выяснилось в полете, забыли налить воду. Собрала каждый свой осколок. Склеила их все заново. Получилось еще лучше. Простила. Но к нему уже не вернулась бы никогда.

Ко дню своей свадьбы, счастливой и по любви, она забыла даже ту встречу, когда они первый раз вдвоем завалились на пол... Психологи, астрологи, холотропное дыхание... Видимо, поэтому ее мужем стал талантливый красивый парень со звучной фамилией Тогас. Сергей Тогас. Уходя на работу в офис в восемь утра, Сергей целовал ее пятку, выглядывавшую из-под одеяла, а когда возвращался, частенько забегал в Охотный Ряд: «Дорогая, какие роллы ты хотела бы сегодня на ужин? Филадельфию? Хорошо!». Она дорастила его до гендиректора. Сергей дарил ей шикарные розы с двухметровыми стеблями с каждой своей зарплаты. То, что у них не родилось детей, их счастья не омрачало. Они хорошо понимали, что им повезло друг с другом. И жизнь ее оказалась богатой на яркие, даже фантастические по силе накала мгновенья: презентации книг в ее переводах, поездки по европейским столицам... «О этот юг, о эта Ницца!». Эти холеные белые лошадки-пироженки в упряжке, везущей ее и мужа-программиста по узким улочкам исторической Вены... Античные колонны с волютами, стоящие вертикально, лежащие прямо на земле в древнем Пафосе... А как смешно они поссорились с Сергеем из-за Моцарта в ресторане на Кипре, поедая традиционное греческое мезе. Сергей вспыхнул, бросил на стол деньги и выбежал во двор. Потом вернулся. «Я боюсь, что ты потеряешься», – сказал он жене, свободно говорившей по-английски. Четыре грека-официанта в белых рубашках с короткими рукавами пялились на них с таким видом, будто думали про себя: «Опять эти безумные русские!»...

В свой сорок третий день рождения, вернувшись домой после «Cosi fan tutte» (Анна заставляла своего партнера ходить с ней в оперу), с чувством полной удовлетворенности и приятной усталости моя героиня упала на кровать в изысканной спальне. Рассматривая фактуру обоев, женщина непроизвольно перевела взгляд на панно с изображением носорога. Он висел на противоположной от изголовья кровати стене, ничуть не устрашающий, томно обрисованный лиловым и винным, с вызывающе торчащим вперед рогом. Будто черт из табакерки, из глубин ее памяти выскочило на экран сознания нечто, казалось бы, давно забытое.

После осенних встреч переводчик-молчун без объяснений пропал в декабре. Потом извинялся: дочка с тяжелым отравлением попала в больницу. Потом все же пропал. Совсем. А ведь в один из первых своих визитов даже не пикнул, когда Анна отправила его сквозь ноябрьский туман искать работающую аптеку поблизости. Сам он об этом не позаботился, а в супермаркетах на кассе в те годы продавались только дешевки, доверять которым было рискованно.

В состоянии курицы, которой только что отрубили голову и она носится, издыхая, рядом с окровавленным топором, – она написала ему письмо. Похотливый козел... И так далее...

Через месяц он ей ответил.

Поднявшись с постели через пару недель, она распечатала на домашнем принтере текст, отправленный ей на имейл, и потом еще долго носила в сумке лист А4, разрезанный напополам, чтобы всегда иметь его при себе на тот случай, если ее снова потянет к нему до судорог. В такие минуты она подносила уже потрепанную бумажку к своим близоруким глазам, почти под нос, и перечитывала снова, чтобы слова «Мне показалось, что я люблю тебя», как в первый раз, взрывались в ее мозгу, взрывались, как бомба, и волна детонации отбрасывала ее еще на полгода от того центра в сознании, в котором с новой силой начинала прорастать мысль, что она не может без него жить. Еще через время Анна удалила его контакты, номер телефона и адрес электронной почты, уничтожила единственную фотографию, на которой они случайно оказались рядом.

И вот она лежала на супружеском ложе, стоившем немузыкальному Сергею 300 000 рублей, включая дорогой ортопедический матрас от «Асконы» и не считая такую мелочь, как белоснежный люксовый комплект постельного белья, и какого-то черта прокручивала в своей голове. Шторы в тот вечер она задернула, тонкие, дешевые шторы с узором из коричневых цветов вроде лилий, с огромными тычинками, прорисованными люрексом, и розовыми пестиками, выходящими из центра цветков, – с розовыми пестиками, которые в живой природе должны быть зелеными... Движение руки вышло небрежным, между шторами осталась щель, сквозь которую на пол падала узкая фиолетовая полоска. Дело было в октябре, в семь вечера на улице стояла тьма, хоть глаз коли, пылали неоновые фонари. Жила переводчица Анна на втором этаже новой многоэтажки в Бутово – в съемной двушке, которую они делили с подругой напополам.

Анна едва доходила этому человеку до плеча. И вид у него был такой, что внушал страх и, если бы она не знала, кто он, то подумала бы при первой встрече, что перед ней хорошо образованный бандит. В 90-е так часто выглядели банкиры. А ей говорили, что она похожа на гламурную пиарщицу, а не на преподавателя стилистики русского языка. Так что сближал их не только лингвистический интеллект.

– Ласточка, – сказал он в тот вечер, взяв в руку ее миниатюрную пятку, – ты можешь говорить со мной хоть на медицинском языке, хоть на матерном... Как тебе лучше – спереди или со стороны попки?..

Тишина в комнате зазвучала ритмичными всхлипами.

– Тебе больно?

– Большой...

Сделав еще несколько как можно более мягких толчков, он замер на ней после последней судороги оргазма. Молчание внутри него лопнуло, и он простонал ей в лицо:

– Анечка! Любимая! Счастье мое!

«Эх, не надо было все же резинку натягивать с тем рыжим уродом», – неожиданно для себя подумала Анна, разглядывая на обоях цвета спелого персика выпуклые полоски: они отливали золотом под электрическим светом и радовали глаза приятной фактурой. Наконец в дверях в распахнутом махровом халате после душа появился Сергей. Игриво протягивая тонкие волосатые руки навстречу жене, Анин муж улыбался.