НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРАВОСЛАВНОЙ ПОЭЗИИ И О СТИХАХ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВИЧА УШАКОВА
Статья
В среде литературоведов русская православная поэзия часто ассоциируется со стихами любительскими – не слишком высокого уровня, «просто от души». И дело не предвзятости критиков, а в том, что такие стихи, претендуя на духовность, часто написаны, быть может, под влиянием вдохновения, но без уважения к вековой традиции русского стиха. В таких текстах могут упоминаться ангелы, высказываться философские мысли и присутствовать «чувства добрые», но подано все это часто неумело: с неточными рифмами, заимствованными интонациями, штампами, банальностями, а иной раз даже как будто и гладко, но скучно, приторно и сентиментально.
Разумеется, никто не вправе осуждать людей, пишущих от чистого сердца – каждый славит Бога как умеет, однако, следует помнить, что сколько бы ни грешил против поэзии обыкновенный графоман – он отвечает за одного себя, его творчество – его личное дело, а поэт, пишущий и издающий плохие религиозные стихи, пусть даже от самого чистого сердца и искренне – профанирует не только поэзию, но и ту религию, апологетом которой он является. Не хочется приводить примеры таких стихов и тем обижать авторов, а читатели наверняка понимают, о чем речь.
В то же время религиозность, вера в высшее начало с глубокой древности была свойственна поэзии как мировой, так и русской – она питала ее и возвышала. Человек и в языческую пору постоянно обращался к образу и иносказанию, говорил с природой и божествами не прямо, а метафорами. Следы этих поэтических обращений остались в народных песнях, сказках, быличках, поговорках, заговорах. А наш русский литературный язык рождался в переводах богослужебных книг, то есть – можно сказать, что начало русской высокой словесности было православным. Постепенно литература как бы спускалась с небес на землю, ближе к человеку, становясь все более светской, нуждалась также и в разговорном, повседневном языке и постоянно подпитывалась разговорной речью. Все мы со школы знаем, что большая заслуга в создании литературного языка принадлежит также нашим классикам. Каждый значительный писатель вносил свой вклад в русскую словесность, обогащая ее. Разумеется, были и постоянные заимствования – какие-то из инородных слов оставались, какие-то, погостив в нашем языке некоторое время, исчезали без следа.
Возьму на себя смелость переиначить известную библейскую метафору о семени, брошенном на плодородную почву. Это семя веры в высшее начало, рождающей искусство, спустившись на землю (народную почву), дало росток нашей словесности и постепенно она поднималась, словно дерево, все дальше от своих религиозных и народных корней и разрасталась. Арсений Тарковский говорил о себе: «я ветвь меньшая от ствола России». Русская поэзия теперь как огромный дуб, у которого есть сильные ветки, есть молодые и гибкие, есть и больные и сухие – те сами отламываются со временем. Но изначальный, древний импульс сакральности нашего литературного языка чувствуется в лучших русских стихах, даже если они далеки от религиозности. Почти у всех наших классиков есть стихотворения с отчетливой христианской темой – у кого-то их больше, у кого-то одно-два. В первую очередь приходят на ум, конечно: ода «Бог» Державина, «Отцы-пустынники и жены непорочны» Пушкина, «Ангел» Лермонтова, «Девушка пела в церковном хоре» Блока. Но все-таки религиозность стихов – это нечто неуловимое, вовсе не обязательно постоянно упоминать Христа в стихах чтобы Божия благодать сошла на них. Дух дышит где хочет. «На холмах Грузии лежит ночная мгла» ‒ эти стихи обращены к женщине, но в нескольких совершенных строках заключена вся радость и вся светлая грусть души, созерцающей красоту Божьего мира, а слова о любви земной превращаются в великую формулу любви вообще, живущей в каждом. «И сердце вновь горит и любит ‒ оттого, что не любить оно не может». Любое великое стихотворение – это еще одно напоминание нашему дольнему миру о вечной гармонии и безмерной красоте горнего.
К сожалению, сейчас есть тенденция в СМИ осуждать наших классиков за неправедную жизнь. Конечно, каждый из нас в душе волен давать оценки, но нельзя забывать о том, что каждое стихотворение настоящему поэту достается великой ценой, ведь он платит за него жизнью. Наш мир несовершенен и полон соблазнов, а душа поэта обладает стократ сильнейшей чувствительностью и ранимостью, и потому она почти всегда проходит свой путь по самому краю пропасти. Чем выше взлеты, тем стремительнее падения. Вдумчивый православный читатель что-то у классиков принимает, что-то отвергает, и так и должно быть. Ведь поэты – не святые. Их трагические ошибки, их раскаяние – разве не пережив этого, можно без фальши написать стихи об ошибках и раскаянии? «И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю…» При этом важно, что какое бы ни было содержание стихов классиков – они всегда серьезно относились к форме, не допускали ляпов, небрежности, невнятицы. Умело созданный сосуд будет столетиями хранить вино – время не властно над ним. Так и совершенная форма стихотворения сохранит его для потомков. Классики могли ошибаться «рваться и метаться», как говорил Толстой, но они любили своих предшественников, уважали традицию, и даже завзятые авангардисты принимали во внимание законы русского стихосложения и если нарушали их – то осознанно, понимая, что и как они нарушают. То, что читателю кажется простым «подумаешь: любовь – кровь» – серьезнейший труд ума и души: в одном контексте рифмовать любовь с кровью будет штампом и банальностью, а в другом – это вполне допустимо и в наши дни.
Но вернемся от формы к содержанию. Если отдельные стихи с религиозным содержанием мы можем найти у многих, то поэта, которого можно назвать православным надо еще поискать. Они есть и сейчас, все они очень разные, но наша задача сейчас — поговорить о малоизвестном (по причине его равнодушия к славе) поэте, стихи которого православные, но при этом мастерские и самобытные. Родился их автор в 1957 в Выборге. Учился на биофаке МГУ, в 1980-е работал в Центральном государственном архиве литературы и искусства, занимался генеалогией, а с 1990-х годов чтец в церкви Казанской иконы Божией Матери в Коломенском. Алексей Иванович Ушаков пишет стихи с юности и по сей день. И не испытывает недостатка ни в рифмах, ни в образах. Откуда же он черпает вдохновение?
Современные поэты давно жалуются, что уже ничего невозможно срифмовать, не повторяя за кем-то, что оригинальных рифм не осталось, и либо начинают писать совсем без рифм, либо изощряются, создавая неестественные конструкции или грубоватые рифмоиды. Алексею Ушакову опасность «усталости рифмы» не грозит – напротив, в каждом стихотворении он удивляет свежими созвучиями, смелостью образов, музыкальностью. Источник профессионализма поэта – любовь к языку, а любящий всегда внимателен к прошлому своего объекта любви. Так и Ушаков изучает «детство» русской поэзии чтобы лучше понять ее. Будучи знатоком церковнославянского, он и в стихах постоянно использует церковнославянизмы, архаизмы, не чурается ярких диалектных слов – и весь этот ценный плодородный слой языка, зажатый гранитом и асфальтом сегодняшнего «прогресса», в поэзии Алексея Ушакова оживает, дышит и приносит плоды. Не всем современным читателям язык поэзии Ушакова близок, но поэт «не червонец, чтобы всем нравиться», и читатель сам решает ‒ погружаться в чужую поэтику и узнавать новое, или нет.
Ушаков не пишет стилизаций, он не играет в поэзию, он живет ею. Церковнославянизмы, отсылки к Евангелию, к Псалтири – все это не просто ради украшения или передачи «духа эпохи». Для церковного человека священная история не ушла в прошлое, она из года в год повторяется. Вот почему так неприятно слышать в устах священников во время проповеди модные словечки, мертвые кальки вроде «позитива» или «негатива». Зачем священнику позитив, если есть намоленное поколениями наших предков слово «радость». Да простят мне читатели журнала эти отступления и ворчание, но многие все же согласятся, что современная жизнь (в материальном отношении стерильная, а в духовном – утонувшая в информационном мусоре), часто не дает человеку опомниться и подыскать нужное слово для выражения чувства. Вовсе не обязательно выдумывать мокроступы или искусственно расширять словарь. Все в языке есть, даже больше, чем нужно поэту, просто новояз проще – он нетребователен. Легче размешать растворимый кофе, чем ждать пока в джезве поднимется пенка натурального. Что же говорить о языке.
Пушкин умел гармонично вставить иностранное словечко в шутливую строку, но точно так же он умел оживить и старое. Дело тут, разумеется, в чувстве меры, в поэтическом чутье, которое у способных людей с течением жизни развивается подобно музыкальному слуху. Известно, что юноши любят Маяковского и Цветаеву за страстность, яркость образов и смелость, а в зрелости начинаешь ценить и понимать сложного, светлого Баратынского, нежнейшего, но обладающего «лирической дерзостью», Фета, и казавшихся в юности «слишком простыми» ‒ позднего Заболоцкого и Рубцова, сдержанного Ходасевича, искреннего, но при этом поразительно чувствовавшего меру и гармонию Тарковского. Есть стихи для юношей, а есть стихи, для понимания которых душа должна многое испытать и повзрослеть. Стихи Ушакова сложно понять и полюбить людям нерелигиозным. У Алексея Ушакова есть стихи-вопросы, стихи, воспевающие Божий мир, стихи, примиряющие с судьбой, стихи-молитвы. О себе и о людях вообще Ушаков как правило говорит косвенно, иносказательно. В этом заметен фольклорный отзвук, когда потаенные чувства и мысли выражались через описание бесконечного разнообразия природных явлений. В стихах Ушакова женщина может обернуться цаплей, а сам он – журавлем или даже дождем и ветром, старые друзья превращаются в острова Шалим и Еретик, а душа становится ручьем, влекомым вечной тягой моря. Основные мотивы его стихов кочуют из стихотворения в стихотворение, постоянно повторяясь: пути Господни и судьбы народов, непрочная и преходящая сила мирская и вечная, все превозмогающая ‒ сила духовная, Россия и ее история, жизнь души в остывающем, теряющем любовь мире, вечная борьба добра и зла и Божья благодать, разлитая во всем живом. Также хочется упомянуть, что, хотя Алексей Ушаков и не придерживается старой орфографии полностью, он не приемлет некоторых послереволюционных нововведений, в частности, заменяет приставку «бес» на «без» перед глухими согласными, всегда учитывает различие между «миром» и «мiром», в некоторых случаях использует ижицу: «мvро» и проч. Но пора уже предоставить читателям самим судить об этой поэзии, которую без оговорок можно назвать православной.
