Я — ВЕЩЬ
Рассказ
Сама себе я не очень-то интересна, вот в чем дело.
Поэтому сначала собирала всякое, что обо мне говорят другие.
Научный руководитель номер два…
Нет, надо по порядку. Научный руководитель номер один был неформал и выпивоха. Лекции он читал так, что я до сих пор храню магнитофонные кассеты с записями в надежде, что жизнь подбросит работающий кассетник и что они не размагнитились за столько лет. Семинары вел, как в бой шел, будто не разбирал «Легкое дыхание» Выготского тридцать лет год за годом. «Принципы анализа» спецкурс назывался. Научил меня ничего не бояться и пробовать на зуб любую гипотезу, даже если она кажется безумной.
Умер как жил: в одной руке книжка, в другой стакан.
Семинары его шли по субботам и начинались в восемь утра. Однажды я проспала. 8:05 — хотите «Мене, мене, текел, упарсин», хотите «Дыр бул щыл». Левитировала с кровати, кое-как впрыгнула в платье и туфли. Бирюзовые лодочки на 12-сантиметровых каблуках. Транспорта, разумеется, нет, по пути, конечно, вчера начали ремонт мостовой. И я горной козой скачу на шпильках через вывороченные асфальтовые торосы к родному универу.
Знаете, что он сказал, когда я в половину девятого, задыхаясь, ворвалась в аудиторию?
«Вэра, никогда не бегайте. Вам это не идет».
Именно так, через э.
С тех пор не бегаю.
Второй научный руководитель был крупный ученый, звезда, великий спец в своей, в нашей с ним области. Сейчас в архиве на листах использования рукописей постоянно вижу его фамилию, работаю с теми документами, по которым он делал публикации. Как он сумел все это разобрать, не в человеческих же силах! Там не почерк, а прощай зрение!
Ухитрилась, однако, наступить великому человеку на любимую мозоль. Мы с ним придумали потрясающую тему диссертации, буквально бомбическую. Я со всей страстью неофита кинулась писать и обнаружила… обнаружила… словом, повтор вариантов как самостоятельных текстов. И задала ему вопрос: а эти варианты считать — как? Как варианты или все-таки как самостоятельные тексты?
Только недавно поняла, наконец, что он не знал ответа. Начал меня избегать… а пока он уклонялся от меня, а я слонялась за ним, написалась другая диссертация: я попробовала гипотезу, она подтвердилась на материале.
Словом, защитилась я у научного руководителя номер три, тоже крупного ученого, целого академика. Он за недостатком времени работу мою не читал. Я не в претензии.
Так вот, научный руководитель номер два в лучшие месяцы нашего общения говорил: «Вера, вы прирожденный пониматель».
Понимать мне действительно интереснее, чем быть. Если нет перед глазами бумажного или экранного листа, я как будто не бываю: скорее функция, чем субъект. Надо копать — копаю. Надо учить — учу. Любая деятельность, нацеленная на Другого или Другое. Даже писание стихов — понимание: что же имеет сказать через меня этот мир? Ты чего хочешь-то, эй? И вот я слушаю, слушаю… Если одно-два слова в день услышу, считай, медаль. Катрен — орден.
Зато не задаюсь вопросом, нужны кому-то плоды трудов моих или не очень. Тексты складываются? Складываются. Публикуются? Публикуются. Книги раскупаются? Раскупаются. Чего ж еще?.. В этом смысле я счастливее некоторых коллег.
…Все же годам, наверное, к тридцати пяти я осознала свою внутреннюю пустотность, зависимость от внешнего источника, и подумала: но где-то же надо и с собой встречаться. Надо же как-то быть. В тексте не получается, там Другой. Да и текст не я, а опять-таки Другой. Где-то ведь должна быть и я.
Хорошо, допустим, ты человек диалогический, — сказала себе. Ну вот и найди что-то такое, с чем можно разговаривать, чтобы оно не отвечало, но было.
И так я стала… нет, не стала, конечно, тут нужны качества, которых у меня нет: оборотистость, расторопность, деловая хватка. Но во всяком случае нацелилась — на собирательство. Не коллекционер, но окололюбитель. Мимокрокодил, как нынче говорят.
Гребу что дают или что получается по деньгам, ни за чем не бегаю, охотник из меня никакой. Люблю бытовые вещи эпохи модерн, но не только. Заземляюсь. Проволочная корзиночка для пасхального яичка. Курительный наборчик — мундштучок и еще какая-то штучка, в бархатной коробочке. Мозгов не хватает понять, как из этого получалось покурить. Губная помада в футлярчике, с королевским профилем. Коробочка с бурской ваксой — «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне!» Открывать не рекомендуется, потому что там и вправду вакса: воняет хоть святых выноси и мажется, полчаса потом отмываться. Сахарница с отбитой второй ручкой, а мы ее к стенке сколом поставим, и очень даже незаметно. Чашка раз с трещиной, чашка два с трещиной… пятая и шестая целые.
Одну из самых прелестных вещиц получила я так. Представьте себе летнее утро — обманчиво ясный московский день обещает быть не жарким, а очень жарким. Выбегаю из дому, в одной руке пачечка книжечек, в другой руке связка картин в деревянных рамах. На почту, отправить книжки. Далее в архив, сдать картины. Далее в Историчку, прочитать вожделенную статью. А вот уже и столичный заполдень, и зовут меня Маревна от слова марево. Далее в издательство. К семи в клуб, выставку открыть.
Когда после всего этого в восемь-тридцать вечера я выходила из метро, мне хотелось только одного: чтобы за ближайшим углом находился человек, который меня небольно убил бы. Завернула за угол, а там дедушка разложил на асфальте скатерть и торгует чем попало. Ожерелья пластмассовые, пупсы голые безглазые, выжигание всякое, рюмки хрустальные, кружки эмалированные, разнообразная советская красота. Среди всего этого вижу: овальная рамочка, румяная дама в шляпке. «Да нет, — думаю, — не может такого быть, репродукция из “Крестьянки”». Все-таки спрашиваю: «Сколько?» «А-а, — отвечает дедушка, — это наша прародительница. 300 рублей». Достаю из кошелька деньги, кидаю прародительницу в сумку, ползу дальше, через пять шагов уже не помню ни что купила, ни почем. Дома только душ приняла — звонки и письма, водопадом до полуночи.
Утро следующего дня выдалось почему-то гуманное, можно было поспешать медленно. Собиралась с чувством с толком, полезла в сумку — батюшки, а это что? Действительно, что? Надо же рассмотреть. Так, рамочка… Ой, она с зубчиками. Надо же. Аккуратно отгибаем зубчики… Ха. Фотография из «Крестьянки», щас. А миниатюру на кости не хотелось тебе?
Самое смешное, что я потом дедушку этого не видела. Раньше да, а после ни разу. Спросить бы про прародительницу.
Так я себя и складываю по вещичке: останавливаюсь, вдумываюсь, всматриваюсь, начинаю чувствовать: руки мои, ноги мои, мысли тоже мои. Есть я, не кто-то еще. Ощущение вещи парадоксально дает ощущение себя, но только в потоке времени. Владелец или автор помер 100, 200 и далее лет назад, даже имя его неизвестно (ну если, допустим, книжка, там экслибрис, а если, скажем, расчесочка для, подозреваю, бровей или усов из рога в серебре?..). Смотрю и ощущаю себя. Хотя никакого практического значения в моей жизни щипцы для снятия нагара со свечей не имеют и иметь не могут.
Недавно наткнулась на интервью с молодыми венецианцами: «Не хотим, — говорят, — жить в музее». И удирают. А у меня мечта: добыть бы стул постарше и нужного размера, прикрепить к ножкам колесики, чтоб получилось компьютерное кресло. Пихаю, пихаю по стеллажам, по полкам все, что добываю. Дореволюционную коробку от зубного порошка, например, выклянчила. Очень способствует самоосознанию.
Стиль минимализм — мой враг, точнее, враг меня. Еще тоже вон бежевый стиль такой появился, туда же. Цвет, форма, даже запах — вещь. И все-таки, наверное, не только для меня: человек сам предметен, человеку нужна предметность, она его удостоверяет. Нынче в мире борьба с тактильностью, нельзя друг друга трогать, но можно — животных, растения. Или вот гастрономический туризм. Приехал в Албанию, а там не в музей, а в ресторан — шасть. Тоже удостоверение.
Пластик, одноразовое все это… не противостоит ли человеческому, хотелось бы знать. Ну, допустим, с фарфоровой тарелки есть вкуснее, чем с пластиковой, признано даже противниками мытья посуды. Джезва чем старше, тем кофе в ней лучше: металл другой. Армянские фарфоровые джезвы начала 90-х — любите ли вы кофе, как люблю его я?.. Вещи, пережившие владельцев — что-то жуткое в этом есть, но и что-то обнадеживающее: прикосновения остаются, и целая неразгаданная жизнь в спрессованном до ложки виде попадает ко мне в руки. Время передается из касания в касание, вытягивается прядка, как нить из паука, бесконечная, можно покачаться на ней, походить, как в цирке, посмотреть вниз, в бездонную воронку поколений.
Где-то там, в самом низу, обнаружится предок, зеркально отразит меня-для-меня и через это я — меня-для-других, существенно обогащенную.
Вещь вернет меня в круг бытия, а если ее можно получить и передать по наследству — сделает бесконечной.
Интересной, как любое звено.
И бегать — ни от жизни, ни за ней — действительно не понадобится.
