Наталия Черных. Абажур. Ленка. Двойник. Рассказы

Наталия Черных – поэт, прозаик. Родилась на Южном Урале, училась во Львове (1985—1986), с 1987 года живет в Москве. Работала библиотекарем в Литературном институте имени А. М. Горького, техником на киностудии «Союзмультфильм», преподавателем в средней школе № 64 г. Электросталь, переводчиком в издательстве «Терра» («Соглашение кузницы» и «Письмена на ножнах меча» из серии «Копье дракона»), рецензентом в издательстве АСТ и т. д.
В 1990 году дебютировала в самиздате сборником стихотворений «Абсолютная жизнь», в 1993 г. состоялась первая официальная публикация в парижской газете «Русская мысль». В середине 1990-х гг. примыкала к Союзу молодых литераторов «Вавилон», публикуясь в одноименном альманахе, и входила в литературную группу «Междуречье», занималась бук-артом. В 1996 году в издательстве «АРГО-РИСК» вышла первая книга стихов Черных «Приют», за которой последовал ряд других; сборники стихов Черных иллюстрирует собственными рисунками. В дальнейшем стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Воздух», «Волга», «©оюз Писателей» и др.
С 1999 года выступает как автор статей и эссе о русской литературе. Очерки о Гоголе и Пушкине были опубликованы в газете «Первое сентября», эссе о Владиславе Ходасевиче — в альманахе «Окрестности». Статьи и рецензии о мастерах современной поэзии печатались в журналах «Знамя», «Новое литературное обозрение», «TextOnly», «Homo Legens».
Весной 2001 года Наталия Черных стала лауреатом II Свято-Филаретовского конкурса религиозной поэзии (2001). С 2005 года — куратор интернет-проекта «На Середине Мира». На 2023 год издано 12 книг стихотворений и три романа, роман «Слабые, сильные» вошел в лонг-лист «Большой книги». Статьи о современной литературе не раз входили в лонг-лист премии «Московский наблюдатель». В 2018 году изданная в «Никее» книга «Рассказы о новомучениках и исповедниках российских» отмечена премией «Просвещение через книгу».

МОМЕНТЫ ЛЮБВИ И СТРАСТИ

Стихотворения

Курортный роман

Девственница

Та девочка с нелепой новой стрижкой
Летала по Союзу в старом платье.
За год она немного похудела
И вытянулась, а давно пора бы.
Но как ей быть, когда он — без метафор,
И нужно спать — жестоко и немедля,
Когда она желает, чтоб желали.
Но только он ее не пожелает.
А этот кто-то подошел на пляже,
Сказал, что на жену его похожа
(и он не лгал, пусть не была похожа),
Что с севера, и прочее, что нужно.
Не верила она и согласилась,
Как будто предложили торт невкусный,
А отказаться значит их расстроить.
Кого расстроить? Молодое тело,
С которым и сейчас она в согласии,
Толпу условных добреньких знакомых,
Родителей сомнения и страха?
Она воспитана — она не отказалась.
Те двое в лес ушли и целовались.
А ночью ей пришло, что нужен опыт.
Она не любит, и она не верит,
Она и близости не хочет страстно,
Но это нужно так, как нужно платье.
И вот она сама вошла в курортный номер.
Они прекрасно были вместе. Только
Ее не тронул он. Сказал, что личность,
Что обаяние, и что она получит
Все. Но она-то знала — не получит.
И ласки все ушли как платье в стирку.
Она догадывалась, хотя не знала,
Что для мужчины близость это нечто,
Что женщине — раздор и катастрофа.
Но девственнице этой своевольной
Ее утроба тихо подсказала,
Что в эти дни она была с мужчиной,
И наравне. Что все ее желанья
Почти мужскими были. На прощанье
Они в кафе курортном танцевали
Под «Лет ит би». И он сказал: послушай,
Что музыка сказала: ты получишь
Все то, что хочешь. Что и я желаю.
Она куражилась. И танцевала скверно.
Медляк идет — она руками машет.
Тень сумасшествия видна в ее лице,
Но не заметил он, и это славно.
Она-то знала: ничего не будет.
Ни юноши, которого любила
(однако же она его увидит),
Ни мужа, ни семьи, ни состраданья,
Ни места в обществе. Она все точно знала
И слушала пока что «Лет ит би».
А где же мать? Ведь ей всего семнадцать.
Есть где-то мать и где-то есть отец.
Есть девочки, насилованные кем-то,
Возможно отчимом, возможно, и отцом.
Ей повезло. Но ничего не будет.
Ему лишь стало холодно немного,
Когда он уловил прощальный взгляд:
Как будто бы не та смешная стрижка,
Что в местном храме за него молилась —
Ей будто бы за сорок, и она
Худа, в обтягивающем красном платье,
С помадой на бескровном ярком рту,
В перчатках, в шляпе и на тонких шпильках,
И локоть колется, и в пальцах сигарета,
И, кажется, удолбана немного.
Она уходит, как уходит смерть.
И после нет ни смерти, ни мучений,
Нет ничего. Лишь этот силуэт:
Бессмысленный, мучительный, красивый.

Встреча

Студентка

Вот Соколова, что несет себя
По жизни этой вазой из фарфора.
Преподаватель атеизма молод,
На вид приятен и студенток любит:
Не обладанием, а состраданьем.
На курсе было много разных сплетен:
Есть женщина, она его терзает.
Однако девочки боялись секса,
Кроме нее. Она летала снова,
Давала списывать принцессам и царевнам,
Чьи папы бизнес начали в то время,
Красавицам, чьи папы высоко,
Ядреной Галке, дочке торгаша,
Рыбальской, младшей дочке адвоката,
И самой лучшей в группе Соколовой,
А говорят, она из Оболенских.
Тот препод ей вопросы задавал,
Она довольно скоро отвечала,
Порой вопросом на вопрос, и ей прощалось.
Как говорить о чистоте воды,
Когда в аквариуме плавают акулы?
Что группа есть «Аквариум», не знала,
О здании «Аквариум» не знала.
Гребенщикова, может быть, и знала,
Но слушала с кассеты Нину Хаген.
И все соседки с ней делились жизнью.
Она внимала им и ободряла,
Она эмпат, потом узнает — кто он.
Лишь приступы внезапной дурноты
Мешали ей стать милым идеалом.
Не то в ней бес, не то болеет к смерти.
Ходили елку выбирать с Бабицкой,
Племянница Марина Сапунова
Смотрела строго. Группа «Воскресенье»
Разлита фоном и еще не в мозге.
Над всем — Ален Делон. В другой вселенной:
Достаточно приехать на Ордынку,
И нет ни сессии, ни препода, ни страха,
А есть лишь он. Но сессия уж скоро.
Уж практика вошла в свои права.
Однако океан житейский кротко
Уступку сделал девушке влюбленной.
Пришла пора — глядит в его глаза.
Он шел как кот — навстречу и коварно,
Как лев идет — надменно и желанно,
Он был почти урод и так прекрасен,
Как в этом мире невозможно быть.
Он так смеялся, как должно быть ангел
Поет Всевышнему свою хвалу.
Она сдавала атеизм сквозь слезы,
Которых видно не было снаружи,
Она была розеткой неисправной,
Искрила и грозила замыканьем,
Но все сдала как надо.
А потом
Тот препод, наблюдая сигарету,
Плохие зубы, тусклое лицо
Двадцатилетней женщины потертой,
В толк взять не мог, что так напоминает
Ему в ней молодого человека,
Что двери все одной ногой открыл,
И шлейф комет за ним тянулся дымный.
А впрочем, девушка та не спилась,
Не скурвилась и не ушла в контору,
Как модно было написать в то время.
Однако встреча та была последней точкой
Ее недлинной жизни. То, что после
Особого значения не имело.
Она смеется, если в разговоре
Похвалят песню об Ален Делоне.
Она-то знает, кто Ален Делон
И помнит запах джинсовой рубашки.

Финал

Настало время, о каком мечтала.
Тревоги б меньше и движений тоже,
Но все это из легких пожеланий.
А так ─ все есть. Лишь будь скромнее в тратах.
Она умеет жить на сто рублей,
Конечно, в день ─ на сто рублей.
Но траты
Ей видятся орнаментом приятным,
Она и тратит.
Пешие прогулки,
Музеи, фильмы, крупные покупки
Теперь доступны и не возбранимы.
Опаздывать ей некуда почти:
К врачу на вечер можно записаться,
Хотя она, конечно, опоздает,
Но не всегда.
И даже та тревога,
Что вечером всех одиноких гложет:
Собачий лай, табачный дым в подъезде,
Вода и газ, и прочее за ними,
Смягчилась будто,
Хоть и не исчезла.
А в ней другой как будто человек,
Неразовая жертва обстоятельств,
Обмана и насилия, и злобы,
Надменности и страха, и всего,
Что может вызвать человек собой,
Живет и улыбается. И вряд ли
Она забудет страшное совсем.
Весной она гуляет по Арбату,
Без видимого смысла, ближе к ночи,
Когда не счесть стритовых музыкантов,
Годящихся ей разве что во внуки.
Она смеется.
Смех ее не слышен,
Он невидимкой, призраком парит
Вокруг нее, он занимает много
Пространства-времени, он беспокоит всех.
─ Я хочу быть как Цой!
И я буду как Цой.
Покойный ныне бард вот это пел.
Она у ног его сидела робко
И думала, что очень влюблена.
И даже встреча та, что ей дала
И жизнь, и силы, и любовь когда-то
Померкла, как заходит даже солнце
На время, чтобы звездам уступить.
─ Я ломал стекло как шоколад в руке.
Тогда ей было ровно восемнадцать,
И Нау показался ей противным.
Но человек любой есть жертва звука.
Та песня изнасиловала уши,
Понравилась, а то ─ она прекрасна.
И вот теперь ─ как Цой.
О этот текст,
О сладостный цинизм восьмидесятых,
О нынешняя мира пустота.
В нем мягкая прекрасна перспектива.
И существо балдеет, что живет,
И этот незнакомый ранее балдеж
Есть верный знак (с поправкой небольшой),
Что дело движется к заветному концу.
Она прошла и оглянулась.
Нет, не призрак.
А свет. Мелькнул и скрылся. И потом
Короткое предощущенье мира.