Елена Янушевская. Бегство за свободой. Есть ли смысл поддаваться соблазну? Эссе

Елена Янушевская – поэт, публицист, эссеист, художественный критик. Кандидат философских наук. Лауреат международного литературного конкурса «Русский Гофман» в номинации «Публицистика» (Калининград, 2017). Финалист Международного литературного Тургеневского конкурса «Бежин луг» (Тверь, СРП) в номинации «Поэзия» (2018 г.). В 2023 и 2024 годах вошла в лонг-лист Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион». Лауреат Премии в области литературной и театральной критики «Я в мире боец» имени В.Г. Белинского в номинации «Театральная критика» (Пенза, 2024). Лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера в номинации «Поэзия», 2023 год (книга поэзии «От имени голубянки»). Лонг-лист Международной литературной премии Гипертекст в номинации «Поэзия», 2024 год (книга поэзии «Свет остается»).
Печаталась в журналах «Петровский мост», «Человек на Земле», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Зинзивер», «Degusta», «45 параллель», «Плавучий мост», «Сура», «Тула», «Зарубежные записки», «Невский альманах», «Формаслов», «Вторник», «Четырехлистник», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Наш современник», в «Литературной газете», на портале «Ревизор». Член Союза российских писателей, член Союза писателей 21 века. Член Российского общества «Знание».

БЕГСТВО ЗА СВОБОДОЙ.
ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ ПОДДАВАТЬСЯ СОБЛАЗНУ?

Эссе

В своем большинстве современные люди поверхностно религиозны. Оценивать свои поступки сквозь призму представлений о соблазне они не особенно склонны. А если и оценивают, то, вопреки изначальному смыслу «соблазна», предпосланному Ветхим Заветом, не воспринимают соблазн как угрозу. Скорее наоборот. Поддаться соблазну в обществе потребления означает проявить витальность, способность получить «запретный плод», ничем не рискуя.
Википедия пишет, что, если в религиозной культуре соблазн подразумевает деяние, вызывающее моральное падение, то в современной светской культуре он понимается как «действие по привлечению внимания, несущее в себе сексуальную подоплеку». Однако сложно согласиться с последним. Путь, пройденный западноевропейской цивилизацией, скорее, говорит нам о другом. Смысловое отслоение «соблазна» от эротических нарративов становится одновременно и неизбежным итогом современной истории, и ее метафизическим поражением.
Попробуем разобраться, почему так произошло.

«Соблазн» в зеркале культуры

Сама идея соблазна, как известно, –порождение христианской культуры. Именно в средние века «соблазн» тесно смыкается с эротикой. Все мы знаем о противопоставлении «плотского» и «духовного», «земного» и «небесного», а в этическом измерении – наслаждения и долга. Подобный метафизический дуализм очевидно перекликается с платонизмом. А вот гуманисты эпохи Ренессанса и позднее французские либертины от этой мировоззренческой матрицы отдаляются.
Аргументы у них при этом были разные. Гуманисты исходят из того, что природа – божественна, поэтому и радость земной жизни следует принимать во всей ее полноте. Философы-либертины отождествили природу с разумом. Неслучайно в эпоху Просвещения литературные образы соблазнителей полезли со страниц романов, как грибы после дождя. Сентиментальность – глупа, кто расчетлив и смел – тот и съел. Логическим развитием этой философии становится потребительское отношение и к природе, и к самому человеку, а художественной реакцией – сентиментализм.
Романтическая литература в XIX веке делает шаг в современность и открывает культуре экзистенциального человека, не сводимого ни к его разумной природе, ни к физической, ни к социальной. Появляется ищущий, противоречивый, страдающий и в общем-то добрый малый, вот только не до конца разобравшийся в себе и ненароком разбивший пару человеческих жизней. Таков главный герой «Люцинды» – романа Фридриха Шлегеля, изобразившего с необычной по тем временам психологической смелостью непростой путь героя к обретению подходящей ему партнерши, а тем самым и самого себя.
Так что романтикам в этом смысле нужно сказать спасибо. Они показали современникам не только мужчину, который не сводим к социальным ролям, закрепленным за ним в патриархальном обществе, но и женщину – как равного ему субъекта. Женщину, способную делать свободный выбор. Над такой женщиной больше не тяготеют косные предрассудки, и соединяться с мужчиной она готова только по любви.
Таким образом, романтическая разработка темы «соблазна» придает ей совершенно новое звучание. На одном полюсе у романтиков лермонтовская, совершенно «романтическая» Тамара, соблазняемая Демоном и погибающая. На другом – Корделия из романа Серена Кьеркегора «Дневник обольстителя». Первая – жертва. Вторая – хозяйка своей судьбы, не уступившая соблазну, а выбравшая себя и тем самым и экзистенциально, и духовно ставшая выше соблазнителя.
Современное искусство исследует сложные психологические механизмы человеческих отношений и в основном обходится без нравоучений. В романе Макса Фриша «Назову себя Гантенбайн» захватывает тонкое изображение переживаний мужчины, жена которого уходит к другому: ее случайный партнер оказывается неслучайным.
Еще интересней сюжет кинофильма «Порнографический роман». Мужчина и женщина встречаются по объявлению ради плотских утех, но после пары свиданий им уже не до гедонизма: «Любовь негаданно нагрянет, когда ее совсем не ждешь». Начинается напряженное психологическое принятие «незапланированной» привязанности, ломающей привычную жизнь обоих. Киноповествование разбавляется монологами героев на камеру. В одном из них главный герой признается: когда я влюбился, красота этой женщины исчезла для меня, растворилась в потоке моих чувств.

Соблазн и научный прогресс

Что происходит дальше.
В обществе потребления понятие соблазна все больше соединяется с представлением о невыгодной сделке. С удовольствием, за которое придется заплатить больше, чем оно того стоит. «Ценою жизни / Ты мне заплатишь за любовь» – ситуации соблазна, влекущие за собой неизбежную расплату, становятся все более редкими. Да и желающих ценой жизни купить любовь женщины, пусть она даже и Клеопатра, сегодня уже не найдется.
В общем, свое трансцендирующее значение в наши дни соблазн однозначно утратил. Возможность решать множество как чисто бытовых конфликтов, так и эмоциональных на основе науки – медицины, психологии, социологии, сексологии – снижает значимость религиозных аргументов. Сегодня можно купить практически все. Молодость, здоровое тело, репродуктивный потенциал. А значит, главной целью становится социальный успех, в капиталистическом обществе выражающийся в платежеспособности. «Страсти по бесплотному» (поиск идеала, жизнь в соответствии с духовными ценностями) – сюжет не для всех.
Помимо важных социально процессов (научные достижения, достижения в сфере права, экономическое развитие), нельзя не вспомнить значимость для современной культуры идей Зигмунда Фрейда. Признание связи между личным благополучием и свободно изливающейся сексуальностью, лишенной демонической ауры, – лучшее, что дал человечеству психоанализ. Технологические достижения закрепили этот благотворный эффект, устранив риск нежелательной репродукции.
Так что информационные потоки, несущие к потребителю контента представления о «соблазне», «грехе» и «бесах», от которых веет «темным средневековьем», вряд ли окажут влияние на сознание, если его носитель материально благополучен и разносторонне информирован.
Однако, теряя связь с эротикой, соблазн утрачивает и свой радикальный смысл. Отныне он не говорит нам ничего о метафизическом риске, о выборе между «гибелью» и «вечным блаженством».
Что происходит в современном языке? Когда мы говорим о чем-то довлеющем над нашим сознанием, мы, скорее, скажем об искушении. А с соблазном связываем нечто легкое, приятное и немного запретное. «Нечто прельщающее, влекущее, искушение» – так определяет соблазн Словарь русского языка Google.
Соблазн в сегодняшней системе ценностей – это то, что весьма привлекательно. Одновременно это то, от чего не так уж и сложно отказаться. И вы знаете об этом уже в тот момент, когда вам это предлагают. Отказ от соблазна никак не повлияет на ваше личное состояние, ничего от вас не отнимет. Но раз не отнимет, то и счастливым тоже не сделает.

Соблазн в нехристианской космологии. Кто соблазняет Сатану?

Само собой напрашивается сопоставление соблазна (и в смысле процесса соблазнения и в смысле состояния соблазненности) как психологического переживания с опытом любви. То, от чего мы не готовы отказываться, даже рискуя собственным благополучием, приобретает нравственную ценность и выходит из поля действия соблазна. Определенный антропологический опыт, отраженный по преимуществу в художественной культуре, дает нам представление, что любовь, когда от нее пытаются отказаться, убивают ее, мстит за это, убивая в ответ отрекающегося от нее человека. Артур Шопенгауэр в «Метафизике половой любви» выразил мысль, что вот этот момент «убийственности» отрицаемых чувств и указывает на то, что два связанных взаимным влечением человека должны соединиться в силу метафизических причин.
Метафизические системы, однако, создавались не только в философии и религии. Таковы и древние алфавиты (рунический у скандинавов), и древние тексты, вошедшие в так называемый «Герметический корпус», ставший основой европейского оккультизма. Они также описывают определенную метафизическую матрицу, согласно которой существует материальный мир.
В древней мантической системе «Таро», к примеру, примечательную смысловую нагрузку имеет аркан «Влюбленные». Основное значение этого аркана, как известно, «Выбор». Выбор, который должен быть сделан по сердцу, но в условиях, когда выбирая сердцем, человек выбирает и отказ от чего-то, то есть одновременно выбирает потерю. За спиной у него остается рай – комфортное существование без любви. Изобретатель Таро вложил очень глубокую мысль в это одновременно простое и наглядное проявление сущности подлинной любви. Выбор в ее пользу невозможен без испытания, без готовности отказаться от «старого мира» для мира нового, в котором рождается истинный союз. Принадлежать другому означает наполовину отказаться от себя или отказаться от себя прежнего, переродиться, без этого настоящей близости не бывает. Отказаться от всех защитных стратегий, в том числе от обмана. В этом смысле выбор по любви диаметрально противоположен соблазну, подразумеваемому арканом «Дьявол», так как в последнем случае выбор совершается в пользу материального: того, что на самом деле приближает человека к смерти, блокируя творческие силы. Это отношения, в которых нет созидательного духовного смысла, они выстраиваются на основе доминирования или материальной взаимовыгоды.
Соблазн отождествляют с обманом совершенно логично: обольщение, самообольщение и обман – близкие вещи. И в этом смысле соблазн, в основе которого неизбежно лежит дезинформация, является испытанием не для воли человека, а для его эмоционального интеллекта. Ведь если «соблазнитель» (обманщик) будет разоблачен, то и привлекательность того, чем он завлекает свою жертву исчезнет. Правда, сразу возникает и такая мысль. Искренность как атрибут эмоциональной включенности имеет свою биохимию: будучи психологически развитым, человек способен распознавать любую ложь. Обмануть можно только очень юного неопытного человека, и этот факт ставит под сомнение правдоподобность многих литературных историй о «соблазнителях».
В таком ракурсе понимания соблазн также утрачивает восходящий к Ветхому Завету смысловой оттенок: «хочется (с разной силой), но нельзя». Более значимым становится: хотите ли вы быть обманутым? А также: есть ли у вас цель обманом получить желаемое от другого, который при этом не является для вас безусловной целью, то есть целью сам по себе? Ведь обманывать означает лишать человека свободы выбора, поскольку он не владеет достоверной информацией относительно подлинного смысла ваших действий. В этом заключается главная этическая проблема соблазнения.
Отметим один важный психологический нюанс, размышлениям о котором посвящены страницы трактата «О соблазне» Жана Бодрийяра, современного французского философа-постмодерниста. Усматривая стратегии соблазна за пределами эротики, в политике, например, он делает остроумный вывод: соблазнять означает быть соблазненным. Если развить эту мысль, можно прийти к неожиданному выводу. Кем же тогда соблазняем Искуситель, если искушение – смысл его существования?

Метафизический смысл: соблазн и свобода

То, как человек определяет себя в отношении к «запретному плоду», говоря коротко, в конечном итоге зависит от информации, которую он пропускает или не пропускает в свое сознание.
Даже к такому простому «искушению», как сладости, можно подходить по-разному.
Есть мне конфету или не есть? Быть или не быть? Какое решение я принимаю? Если подходить к этому вопросу как вопросу моего личного благополучия, то тут же возникает такое соображение. В жизни много вещей, убивающих с гораздо большей вероятностью, чем наслаждение вкусом, способное привести к серьезному расстройству здоровья. Стрессы, плохая экология, искусственно созданные вирусы…
Однако дело выглядит иначе, если взглянуть на этот бытовой выбор с метафизической точки зрения. «Тварь я дрожащая или власть имею?» Имею ли я достаточную власть над собой, чтобы отказаться от власти над собой удовольствий? Мировые религии и некоторые философские учения действительно исходят из необходимости отступления человека из мира потребностей. Требуют его освобождения не то что от соблазнов, от желаний в принципе, и не только «материальных». Показательна надпись на могиле философа Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но не поймал».
Человеку, венцу творения, не пристало быть рабом своих зависимостей от «конфет». А значит, и от определенных состояний. Но ведь наши состояния и есть мы сами. Не становится ли в таком случае свобода отказом от собственной субъектности? Как в принципе мы будем регистрировать субъекта, отражать в своем мышлении собственную субъектность, если мышление – также одно из состояний?
Состояние состоянию – рознь, это правда. В основе всех этик по сути лежит признание необходимости управлять своими состояниями. Но это же означает, что для самоограничения мы должны иметь в своей голове некий раз и навсегда определенный идеал личности, блокируя тем самым возможность расширения ее образа, ее проекта и тем самым ее возможностей.
В самой потребности свободы есть элемент зависимости от одностороннего образа совершенства. Важно, что, к примеру, переживание экзистенциальной свободы активируется проблемой выбора. Однако выбор не может быть естественным моральным состоянием. Оно переживается дискретно, и в то же время идеи «добра», «зла», «греха», «соблазна» без него бессмысленны.
Свобода, таким образом, это ключевое понятие для исследования соблазна. И при этом бегство за свободой так мало похоже на свободу, не так ли?

Соблазн и власть

Итак, свобода в разных смысловых контекстах становится настоящей манией для неокрепших умов. В информационном пространстве сегодня присутствует множество бесполезных и даже вредных идей, ее порождающих. Это и нереалистичная концепция перфекционизма, и какая-то воистину бездушная свобода от «эмоциональных зависимостей», и требование постоянной осознанности, блокирующей спонтанность.
И раз уж мы выяснили, что понятия соблазна и свободы тесно связаны, имеет смысл обратиться к еще одному важному для их понимания библейскому фрагменту.
Одним из важнейших евангельских эпизодов является искушение Христа в пустыне. Мы помним, чем искушаем Христос – властью над миром.
Евангелие неслучайно называют книгой на все времена. Все четыре канонических текста пронизаны мыслью, не потерявшей своей остроты и сегодня. Использование одного человека другим – вот главный соблазн, напрямую никак не связанный с нарушением требований аскетизма и сексуальных табу.
Власть всегда подразумевает доминирование одного человека над другим, а значит, неизбежно – злоупотребление личной свободой. В конкретных ситуациях оно проявляется как превышение должностных полномочий, злоупотребление детской доверчивостью, попирание слабого, психологические манипуляции с целью установления контроля.
Быть свободным – значит отказываться от доминирования и наделять свободой других.
Этот идеал имеет регулятивный смысл, он практически не воплощается в жизни. Такая свобода подразумевает по сути выход за грань человеческого существования. Система социальных взаимосвязей подразумевает ту или иную степень доминирования одного человека над другим. Пока без этого обойтись невозможно.
А вот то, что в основе соблазна лежит именно злоупотребление властью, можно считать однозначным. Чем больше человек освобождается от субъект-субъектных (по-простому – человеческих) связей с другими людьми, переводя их в ранг объектов, тем более свободным он себя чувствует.
Этот не всегда улавливаемый психологический мотив можно назвать главным двигателем самореализации в технократическом обществе, в обществе потребления. И, когда он проявляется в эротической сфере, близость утрачивает свой гедонистический смысл.
Ведь в сексе контроль полностью противоположен обладанию. «Свободный» здесь отдаляется от «зависимости», но одновременно и от обладания другим, так как обладать в эротическом смысле невозможно, не будучи обладаемым. Так человек отдаляется и от самого себя.
Бесконечно объективируя других, личность утрачивает доступ к полноте возможных взаимодействий с миром, а избегание соблазна превращается в одержимость страхом утраты контроля. В этом контексте мысль Ж. Бодрийяра о том, что невозможно соблазнить, не будучи соблазненным, верна вдвойне. Но есть важное обстоятельство. Быть соблазненным кем-то как носителем сексуальной привлекательности не означает иметь личность этого человека в качестве своей окончательной цели. Однако интенсивный контакт сознания с объектом влечения сам по себе может приводить и к непредсказуемым последствиям. В том числе и к духовным, со знаком плюс.