МЫ ЗДЕСЬ НОСИТЕЛИ ПУСТЫНИ
Статья
В корпусе поэтических текстов, объединяемых условным названием «Еврейской подборки» (перед нами именно корпус, цельный, продуманный, с отчетливой общностью интонаций и направлений внимания, достойный, пожалуй, и названия мини-книги), поэт и переводчик Наталия Азарова в каком-то смысле работает в обоих своих профессиональных качествах. Это несомненно и во всех отношениях оригинальные стихи, притом некоторые из вошедших сюда текстов (…а не все ли?) можно отважиться назвать и переводами: те, в которых происходит передача еврейского миро- и самоощущения — изначального, восходящего еще к библейским временам, сложившегося в основных своих чертах именно тогда — средствами современной поэзии, без стилизации, без имитации внешних признаков архаических способов восприятия и речи, но с прямым включением в них.
Результат получается несколько даже парадоксальный: напрямую в прошлое, колодец глубины несказанной (как выразился Томас Манн в своем романе примерно о тех же временах), нас ведет язык, впитавший в себя опыт многих столетий, прошедших с изначальных времен, полный элементами этого опыта — его обломки из разных эпох, но все-таки очень сегодняшний.
— мы, хая,
здесь были везде вовсю
мы здесь носители пустыни
мы кабальеро каббалы́
Поэт говорит обо всей этой еврейской бездомности — вследствие которой, пусть поневоле, домом оказывается целый мир, об изначальной помещенности в большие (огромные) исторические и географические координаты, передавая их как непосредственное чувство, по крайней мере — максимально сокращая расстояние между временем читателя и временем текста. Можно предположить, что затем и исключена стилизация — чтобы не мешала, не задавала дистанции, не создавала впечатление экзотики, а значит — чужого. Тем более, что один из важнейших аспектов еврейского опыта — всевосприимчивость, способность быть «везде вовсю» при удерживании защитной дистанции, стойкой привычки «глядеть пришельцами издалека», при упорном сохранении собственной нерастворимой единственности. Парадоксальное сочетание резкой индивидуальности и всемирности.
мы все во все
мы все во все
переселяемся
Азарова воспроизводит не столько внешнюю оболочку того, что было прожито ее народом (эту оболочку — почти совсем нет, разве что — фрагментами), сколько внутренний нерв его исторической биографии, нерв по существу вневременной, на котором держится все и который в каком-то смысле в переводе не нуждается (язык современной русской поэзии — всего лишь один из языков, на котором оно может быть выговорено, случайный не менее и не более всех остальных наречий).
Подборка в целом представляет разные пласты еврейского исторического — а с тем вместе и эмоционального — опыта, составляющие одно целое. Пласты, проницаемые друг для друга и постоянно друг с другом сообщающиеся, обменивающиеся элементами, соединяющие всех своих участников в одном большом трансисторическом времени («что общего у меня с пастернаком», — спрашивает себя автор и тут же находит множество ответов, случайных лишь по видимости). Здесь очень много XX века — еще докатастрофического (времени Пастернака на Каме), явно предкатастрофического (голос безвестных фармацевтов из Ялты: «…мы с тобой фармацевты из ялты / и у нас аптека на набережной / и вход охраняют как надо атланты / и мы живем от праздника к празднику / и наши книги с некрашеными волосами / и нас обвиняют в отсутствии гласных…») и катастрофического совсем (в «считалке от казни» отчетливо слышится шорох ног идущих на эту казнь).
Этот корпус текстов — попытка многоадресованного, многослышащего высказывания. Внимание-слушание распространяется здесь во все стороны еврейского опыта: от времен Моисея, — а может, и от самого Адама, от первых дней творения («свинцовый адам / изумрудные ливни / молния из изумруда») через Средневековье: «в ма́лаге габироль-поэт дождем / доказывает существование Бога» — до «начала третьего тысячелетия», до современного Израиля, откуда — с тель-авивских улиц первого десятилетия нашего века — слышно, как Бог говорит с Моисеем, Моисей — с Габиролем, Габироль — с Ротшильдом, а Ротшильд — с Богом. (У Моисея в этой подборке особый статус: он, чьим именем в первом же стихотворении подборка открывается, — сквозной герой этого корпуса текстов, он появится тут не единожды. Один раз поэт и вовсе отождествится с ним, заговорит изнутри его опыта — прежде всего телесного, чувственного:
мне моисею согреться бы
внутри летнего белого платья
белого пламени
внутри облака
мои глаза особенно блестели
как у ночной косули
на обочине.)
С Богом здесь в одном из текстов заговаривает и сама автор — очень неожиданным, каким-то древним, библейским в своей телесности образом:
господи лизни меня языком
шершавым языком наждачным
так что и кожи не останется
Историю (в данном случае только еврейскую — но она ведь и обозримее всемирной) автор вообще слышит как непрерывный и многоуровневый разговор и, поверх разделяющих эпохи барьеров, ведет диалог с людьми разных времен: от Пауля Целана — одно из стихотворений обращая к нему, в другом — вращивая в текст цитату из него на правах части собственного высказывания: «весна в германии — // сухая листва под соснами // сплошь усеяна маргаритками // под ними и под землей // все усеяно сплошь суламифками», — до собственного отца, похороненного в Праге на Ольшанах. Временнóй многоохватности сопутствует и пространственная, — эта подборка еще и путешествие по ключевым местам еврейской истории, по ее тропам: Севилья, Малага, Кордова («синагога в кордове»), реки Буг и Прут, Прага, где во дворах «жили <…> маленькие големчата» и теперь, совсем недалеко от Кафки — «в каких-нибудь / семидесяти метрах через стенку» — лежит отец автора; Яффо, Германия, французская провинция, где «сути́н на шагала / напротив / шагал на сути́на / смотрели», Португалия — место упокоения Фернанду Пессоа, происходящего по отцовской линии от крещеных сефардов («на границе / у стены могила // то ли розы не положены / то ли камешки», — если не знаешь, не догадаться, но это могила Пессоа, в Мостейру-душ-Жеронимуш в Лиссабоне); снова Испания — Портбоу, где похоронен Вальтер Беньямин.
Исторически прожитая география, таким образом, сращивается в одну цельность: «все реки разом впали в иордан». Историческую же биографию своего народа поэт охватывает единым взглядом, в результате чего все, в этой истории бывшее, сближается -настолько, что становится (почти?) одновременным. И, кажется, это не только персональный взгляд автора, но шире:
мы побывали на столетней войне
мы посетили опасность
мы знаем сумму войн ее харизму
мы видели испанию
когда она была концом мира
со своими воротами в волны
мы в заграничной родине
обходим местá неместных
и кратной украдкой
мы по дороге к пляжу
сверяем космогонию
с дикими оливковыми деревьями
Тут вся родовая память сразу: это «мы», относящееся к намеренно не конкретизируемому человеческому вообществу, растягивается, кажется, до ее пределов.
Автор проживает еврейскую историю как собственную биографию, едва ли не как как собственное телесное событие: «иду в горах опираясь на посох // навстречу человек по имени / адам лев маркс», — и это тоже обеспечивает истории одновременность: она вся удерживается в личном чувстве. Себя же поэт видит как ее часть, в каком-то смысле состоявшуюся уже до собственного рождения: «теперь тебе стало ясно / что все написанное мной / уже написано / праведниками прошлого».
Интересным образом, сквозь призму еврейского опыта прочитывается здесь и то, что от него по всем видимостям далеко — например, Лев Толстой:
толстой
гóры с троном на голове — твой уход
ты моисей и спускаешься с гор
во весь рост
Это в стихотворении «толстой и суккот». Что чем в нем проясняется — русский ли писатель еврейским праздником, еврейский ли праздник — русским писателем? — кажется, и то и другое происходит одновременно.
Было бы, конечно, хорошо высказаться об этих текстах на страницах какого-нибудь еврейского издания. Но стоило об этом подумать, сразу же стало понятно — даже и хорошо, что к этому (пока?) есть формальные препятствия: то, что — насколько мне, по крайней мере, известно — на сей день не все из текстов, вошедших в этот корпус, опубликованы. Отдельные стихи выходили в изданных прежде книгах автора: «Соло равенства» (2011), «Раззавязывание» (2014), «Революция» (2019) и в литературной периодике: в «Новом мире», «Воздухе», в электронном журнале «POETICA»… — но как целое, как реализация концепта корпус еще не публиковался. То есть, по официальному статусу он как бы еще рукопись, а рукописи рецензировать не заведено, даже если они электронные. «Четырехлистник», кажется, единственное издание, которое такие вольности позволяет, — вот и прекрасно: это дает возможность вывести разговор о стихах Азаровой за пределы рефлексии национального опыта и прочитать их с общечеловеческой точки зрения.
Опубликованные тексты автора:
Что общего у меня с Пастернаком // на коленке. — 25.05.25. — https://na-kolenke-zin.ru/?p=2095;
горы сведущие в металлургии… // Переселяясь в горы. — https://licenzapoetica.name/texts/poetry/pereseljajas-v-gory
молитвая первая (фрагмент «господи лизни меня языком// Онкология. — https://licenzapoetica.name/projects/lenta/iz-czikla-onkologiya ;
все реки разом впали в иордан // Воздух. — 2012. — №3-4. — http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2012-3-4/azarova/view_print/
толстой и суккот // Воздух, 2021, №42. — http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2021-42/azarova/view_print/
Книги:
Наталия Азарова. Соло равенства. Стихотворения / Предисловие Вл. Новикова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. — (Новая поэзия). https://www.vavilon.ru/texts/azarova1.html ;
Наталия Азарова. Раззавязывание. Книга стихов. М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2014. — (Книжный проект журнала «Воздух». Вып.72) // http://natalia-azarova.com/pdf/razza.pdf ;
Наталия Азарова. Революция и другие поэмы. — М.: ОГИ, 2019 // http://natalia-azarova.com/pdf/poem/revolution.pdf .
