Астя Гейченко. Будняя скрута. Стихотворения

Анастасия Гейченко (творческий псевдоним — Астя Гейченко) — поэт, редактор, переводчик, автор песен и исполнитель музыкального проекта «Астя». Окончила Московский государственный университет печати имени Ивана Федорова, специалитет факультета издательского дела и журналистики. В настоящее время студентка магистратуры Высшей школы экономики по программе «Литературное мастерство», трек «Художественный перевод». В разные годы работала в качестве редактора в книжных издательствах, в Российской книжной палате (журнал «Библиография»), в редакции Третьяковской галереи. В настоящее время — переводчик художественной литературы с английского, итальянского языков. В разные годы входила в лонг-листы премий «Мастер», «Лицей», Волошинской премии. Участница Форума молодых писателей (Липки), Зимней школы поэтов. Публиковалась в журнале «Просодия», альманахах «Полиграфомания». Автор поэтической книги «Стежки» (2018), книги художника «Земля, я Сокол» (2025). Живет в городе Химки Московской области.

БУДНЯЯ СКРУТА

Стихотворения

***
упрямый мотылек
куда он так спешит
в саду моей души
мне было невдомек
когда так хорошо
в тени высоких трав
лежать усы прижав
на спинке голышом
шиповник белый рос
и облетал под звон
я кутался в шифон
пыльцою пудрил нос
вальяжный господин
глядел в калейдоскоп
уединенных троп
гудящий нелюдим
в предгорье райских кущ
я жил как Хокусай
но вот кончался май
а с ним и майский хрущ
покинул бы свой сад
перелетел в другой
и больше ни ногой
но дернуло назад
смотреть в окна квадрат
и вспоминать как сон
шиповника шифон
***
По слякоти глухого бездорожья,
по скользким трупикам рассеянных поденок,
болотом, гущей, пустошами, рожью
идем за ручку ― я и мой ребенок.
Вот я, вот мой ребенок — два ребенка,
идем вперед в души моей потемках.
В руке затихла лепкая рука.
Я ставлена на роль проводника,
хотя куда идти, не больше знаю,
и, может, мы давно крадемся с краю
зевающего влажного оврага.
Прости меня, мой маленький ведомый,
за то, что досветла ушли из дома,
за толкованье зла и предложенье блага,
за то, что, полагаясь на матерых
идущих с фонарями волонтеров,
которые однажды нас догонят,
спасут от страхов всех наверняка,
я все тащу тебя в незнамое куда
и, обмирая, чувствую: в другой моей ладони
затеплилась еще одна рука.
***
Раскаленный пляж, ресторан «Волна»,
зазывала четвертый час повторяет одно и то же:
«Барабуля, квас, шашлыки, долма!»
Под июньским солнцем краснеет кожа.
Незнакомые люди лежат в поту,
испаряются соки раздетых тел.
Уж какое есть, совершается на лету
бытие в космической пустоте.
Здесь пульсация крови, плетение днк,
плотность, масса, удельный вес.
Непрерывность смерти безлична и далека,
и как притча выдуман холод весь.
Захожу до пояса, сразу же с головой
укрываюсь тяжелой водой — в похожей
обитал одноклеточный нулевой
пациент, основатель жизни, ее заложник.
Отбирая мяч друг у друга, его потомки
демонстрируют действенность конкуренции
в эволюции и истории.
Поначалу детские игры, потом Освенцим.
Незнакомые люди лежат под солнцем,
как убитые — в крематории.
Наш 20 век перегрелся и занемог,
21-й встал и старается не упасть.
Я живу, потому что быть должен Бог.
И хочу жить так, будто Он точно есть.
Будто не будто, бывало ли не бывало,
пойду куплю барабулю у зазывалы.
Вкусная рыбка, изжаренная до хруста.
Ноет новорожденный
орган шестого чувства.
***
На предплечье у Николая II
была татуировка дракона.
В те времена это было ново
и не вполне законно.
Будущий царь сделал наколку
в Японии.
Мастера затею не поняли
и сделали все по-своему:
не желая прямого зла ему,
набили коварного змея.
Иногда символ оказывается сильнее
того, кто присвоил его себе.
Николай проиграл в борьбе
с огнедышащей пастью,
страна замерла над пропастью,
Порт-Артур и монархия пали.
В ипатьевском полуподвале
он стоял у стены, устало
глядя в пустые, как оружейные дула,
зрачки рептилии,
не сознавая того, что фитиль
догорает, в то, что судьба обманула,
все еще до конца не веря.
История намекает, похоже:
нужно выбирать осторожно
своего тотемного зверя.
***
В больничную фланель спеленатое слово,
сухой крупой запорошенный двор.
Не происходит снова ничего такого,
что захотелось бы поставить на повтор:
холодное кружение молекул,
материи конструктор игровой.
Все родственно и чуждо человеку,
стоящему с бездумной головой
у зимнего окна, в котором ранний сумрак,
пустого дня обглоданный скелет.
Титановая белая и умбра —
на снеге бурый след,
отрывок неизбежной общей порчи,
увечность первозданной чистоты.
За ближним взглядом промежуток волчий,
терновые кусты —
не подойти к тебе, не оцарапав кожи.
Как неслучившейся грозы далекий гром,
любовь и обещает, и тревожит,
но будет, может быть, когда-нибудь потом.
Частицы кружатся, ложится снег на крыши,
рождается случайно вещество.
То все возникнет, озарится и задышит,
то вновь не существует ничего.
Ноэма имени
1.
— Назови свое имя.
— Немо, —
отвечал Одиссей Полифему.
Nomen est omen.
Кто не имеет имени,
тот бездомен,
не введен за руку
в Дом бытия.
Имя — nomen,
nomen — no man,
no man — никто,
никто — nemo.
Ноумен имени:
ныне имеющий «имя»
есть Homo Nemо,
ибо имя пока — не смысл,
но лишь фонема.
Одиссей не обманывал Полифема.
2.
Недо-я, недо-ты —
недотыкомка
недорослая, на половину
полная, пустая
на половину львиную.
Немоты форма
без языка и горла —
Немо я, Немо ты,
недосказанный
человек без имени,
сам по себе нолик,
наделенный волей.
Нет иных имен
вне и кроме
Имени
Сущего во Времени,
Дающего имена
по людским делам.
Помни об этом, Немо,
пока бороздишь меон *.
Нас называют по имени,
когда приглашают в Дом.
Местоимение
ожидает имени,
обретая с именем
цельность, точность
и выразимость
не ради себя самого,
но Имени Твоего ради.
В глухоте своей,
темноте и хладе,
чаю со страхом имени:
помилуй мя,
назови меня.
***
выкл
хоть глаз выколи
потом попривыкли
к темноте
мыкл
мыкл
жизненный цикл
когти клацают
в темноте
ищем
как мышки
тепла и пищи
страшно
наощупь
и тем и тем
где же включатель
электрик-создатель
где-то включатель
был в темноте
в том и прикол
всем нелегко
что остается
в то что найдется
верить что вкл
есть в темноте
***
Какая темная зима,
сезон затишья и отказов.
Моя любовь, поставленная в вазу,
едва жива.
Весь свет упрятан в закрома.
Как новостройки, выросли пустоты.
В колючем воздухе сияют только соты
натопленных квартир.
Что там вовне увидел Казимир?
Незримый холод, белое на белом.
А мы живем здесь общим теплым телом
и ладим по-людски.
Я подышала ей на лепестки —
и вот любовь моя, как видно, отогрелась
и даже выказала смелость
светить сама.
Какая темная обидная зима.
Как долго ждать назначенного срока
в оледенении ума
и жизненного тока.
Но есть домой короткая дорога
и поцелуй с мороза,
торжество родства,
горячий чай и сытные слова,
бытописательная проза.
Будняя скрута
Белоснежая брешь — в ледовитый январь окно.
Воздух тягуч и влажен, вот и надсадный кашель.
По дворам бегут неуклюжи, где-то сирена крякает как манок.
Только в такое время и чувствуешь себя старше.
Но уже не страшно побыть одной.
Жизнь сложилась, не став до конца знакомой.
Этот тихий час как негаданный выходной:
хочешь, нет ли, а выйти пора из дома.
Притворяется линия точкой, если смотреть в анфас —
черная мушка в ямочке января.
Вот из этой точки в который раз
я шагну наружу, праздник внутри творя.
Зашуршат из мусора конфетти,
вспыхнет в сумерках лампочек фейерверк.
Если можно бесцельно вот так идти,
не возьмет над нервами будняя скрута верх.
По затылку бреет ласковый холодок.
Край, бывает, почуешь под самой уже стопой.
А под толщей зимы созревает тугой росток,
так и радость, и праздник
на самом деле — всегда с тобой.
***
Одному абсурд, другому — причина и следствие.
У этих божия кара, для тех — стихийное бедствие.
Единой реальности не существует — да без вопросов.
Осталось выбрать, какая тебе по росту.
По ночам мне часто становится страшно,
чувство тревоги приходит из ниоткуда.
Наверное, в этой квартире кто-то когда-то умер,
молча стоит в темноте у моей кровати,
чего-то как будто ждет, а чего — не знает,
как Пьер Безухов над отходящим ко Господу старым графом.
Иногда сами собой открываются дверцы шкафа,
падают ложки, прячутся мелочи интерьера.
Дети мои, похоже, чувствуют то же самое —
чудища есть под ванной и на балконе, —
и если одни не хотят оставаться в комнате,
я уверенно вру, что бояться не о чем,
а на деле живу с ними вместе на общем острове,
населенном феями, духами, ангелами и бесами.
Может, это смешно, а вот нам ни капельки.
Всем до тебя есть дело, всем им чего-то нужно —
перетягивание каната, борьба за бессмертную душу,
сеттинг вселенской битвы и все такое.
Интересно, а как там, в мире с паническими атаками?
Хорошее, кажется, место для интроверта.
Обещали же: вырастешь и поймаешь
хвост понимания, сказочной этой птицы.
Ну, росла-росла, а всюду все те же тайны.
Так и живу на острове детского мира.
И мне нормально.
***
камень ножницы бумага
алхимический аккорд
правоверного и мага
жажды мира тайный код
главный камень опус магнум
вечной жизни эликсир
плавит в тигле первомагму
реактивов ювелир
ножницы орудье пыток
муки крестные свинца
каплет кровь из-под венца
в освежающий напиток
сохранить под сводом крипта
от профанов уберечь
он скрипит над манускриптом
си-плюс-плюс при свете свеч
камень ножницы бумага
из магического круга
из флюида и руды
воздуха огня воды
сочиняется наука
пишется строка строфа
что там выпадет
а ну-ка
цу-е-фа
***
Если сесть под деревом
в последний теплый день осени,
непременно последний,
где-нибудь в парке,
под кленом ли, дубом,
на солнечной стороне,
вскоре на своей одежде
можно обнаружить
десятки полупрозрачных
крохотных шестиножек.
Суетясь, наталкиваясь
испуганно друг на друга,
они бесцельно бегают
по рукаву, как дрессированные,
переползают с пальца на палец,
комично падают
на светло-зеленые спинки,
лишенные крыльев.
Однодневные скороходы,
тли почти бестелесые,
компаньоны по четверти часа,
эти лучи — ваши,
спасибо, что поделились.
Завтра заморозки.