Михаил Кукин. Все сделано из воздуха. Стихотворения

Кукин Михаил Юрьевич родился в 1962 году в Москве, учился в МИФИ на факультете кибернетики, служил в армии, позже закончил филфак МГПИ им. Ленина. Защитил диссертацию в Институте мировой литературы РАН по специальности «теория литературы». Поэт, филолог, историк искусства.
Книги стихов: «Коньковская школа», «Состав земли», «КУФЕГА» (избранные стихи Михаила Кукина, Игоря Федорова, Константина Гадаева). Постоянный автор журналов «Знамя», «Новый мир», дважды лауреат премии «Нового мира». В настоящее время читает лекции по истории искусства, преподает в московских вузах.

ВСЕ СДЕЛАНО ИЗ ВОЗДУХА

Стихотворения

* * *
Утром кофе пить совсем не страшно.
Яркий луч. Салфетка. Бутерброд.
Вроде бы охвачен настоящим.
Настоящим, этим, этим вот.
Но трещат в углах, хрипят и воют —
в голове трещит, а не в углах! —
те, кто это все сейчас зароют,
закопают в пепле и углях.
Молока добавишь… С VPN-ом
нам ничто не страшно, милый друг!
Мирозданье вдруг, не постепенно,
рушится. И прямо на колено
чашка, сука, падает из рук.
***
Разболится плечо — и никак ты его не уложишь,
ни с того ни с сего вспоминают ночные мозги:
был у Рембрандта друг, гениальный Ян Ливенс — и что же?
Вровень в Лейдене шли! — та же умная точность руки,
та же нежность, и дерзость, и взгляда волшебная свежесть,
свет и тень, золотистые кудри…
А вот и выходит на круг:
то ль эпоха слепа, то ль Фортуна крива —
хоть талант и учители — те же,
а лежишь, вспоминаешь в потемках:
был у Рембрандта в юности друг…
***
Уработанный за день на черной работе,
сидя спит человек.
Вагон метро
качает его,
в родную страну везет.
Человек нездешний, бронзовый весь,
плотно сидит, веки смежив,
в глубоком покое тяжелые руки
положил на живот.
Вагон метро
качает его,
а мимо горы плывут.
Синий спортивный костюм
облегает круглые плечи его.
Толстые губы открыты слегка,
как будто песню поют.
Вагон метро
качает его,
копытами тук да тук.
Крепко расставлены ноги,
подобно колоннам Синих ворот
при входе в город Урук.
Ой, а родина далека!
Родина далека!
Лампы в метро
освещают его,
руки его, колени его,
седое темя его.
Конечная скоро.
Вот и конец!
Дальше поезд уже не пойдет.
Заходит другой:
«Подъем! Встаем!» —
привычно ботинком в ботинок бьет.
Первый проснулся, быстро вскочил.
Второй, в погонах, дальше идет —
работа такая, устанешь как черт:
пьяный народ, сонный народ,
и все это дело по кругу течет,
по вечному кругу течет…
Пустой состав уходит в депо,
в квадратный черный проход.
Господи, на нашем пути,
на площадях, на улицах, в наших домах —
там, где Ты жил среди нас, где Ты учил,
не оставь нас, детей Твоих.
Милосердный, помилуй нас.
***
Рукой тебя коснуться, не сказать
ни слова, улыбнуться, постоять
в толпе, смотря, как закрывают спины
чужих людей тебя, как ты идешь.
И выйти из метро под мелкий дождь.
Земную жизнь пройдя до середины,
и дальше надо двигаться! Ну, что ж.
***
М. К.
Как разворачивается слева
(как бы лениво, величаво),
вздуваясь от земли до неба,
стремительно сдвигаясь вправо,
сгущаясь белизной кромешной,
дав залп у башен монолитных,
кипящая, в чьи недра вмешан
весь Бах с моторикой сюитной,
как мирозданье, даром даденная,
сама себе — и смысл, и цель,
распахнутая, многоядерная
и все обнявшая метель,
где в миллионах вентиляторов,
раскрученных полета для,
от счастья задыхаясь, спрятана
любовь моя и жизнь моя.
***
Смолкли лягушки в заросшем пожарном пруду.
Густо засеяно звездами черное небо.
Старые яблони в мокром осеннем саду
подняли вверх отсыревший и спутанный невод.
Лампа на нашей веранде, наверно, видна
издали в этой почти опустевшей вселенной.
Бочка налита с краями, вода в ней темна.
Бросишь окурок — он гаснет в потемках мгновенно.
Сядь на колени ко мне. Стало холодно здесь.
Все здесь печально, все только и помнит о лете —
это крыльцо, и кусты, и намокшая жесть,
этот комарик случайный, последний на свете.
Так обними меня, ляжем, прижавшись, во тьме.
Дождь застучит на рассвете по шиферной крыше.
Скрипнет ступенька, ты что-то мне скажешь во сне.
Я буду спать и уже ничего не услышу.
Кончится осень, березы простятся с листвой,
грянет зима и снегами завалит округу.
Мы будем спать, мы сроднимся с подснежной травой,
тихо дыша и во сне согревая друг друга.
***
Чириканье и теньканье сквозь сон.
Сквозь шторы луч, почти горизонтальный.
Какой он? Золотой? Пушистый? Он
так убедителен! Хотя сюжет банальный,
но — просыпаюсь я от счастья и, пока
не вспомнил ничего, я вечен.
В этом счастье
лежу, тону, тянусь — и вот моя рука
твое сжимает спящее запястье.
Поток частиц пылающих пересекает нас.
Ты улыбаешься, не открывая глаз.
***
М. К.
Все сделано из воздуха: и ты,
рассеяно взглянувшая куда-то
поверх домов, и светлые листы
раскрытой книги, и крыло заката,
лиловое, с огнистою каймой,
и этот стол, и чашки, и печенье,
и красный твой халат, и голый локоть твой,
настольной лампы в стеклах отраженье,
закатный блик в недопитом вине,
будильник и бутылка на окне.
***
М. К.
Ты наливаешь чай — пока упругой дугой
из чайника в чашку, блеснув, перебегает вода,
я успеваю понять, какой в этом скрыт покой:
в нашем здесь и сейчас — наше здесь и всегда.
Двое на утренней кухне. Уже светло за окном.
И в свете неяркого дня, сквозь будничный этот обряд
просматривается мир, где, в сущности, мы и живем.
— Тебе с молоком?
— С молоком.
Движенье. Улыбка. Взгляд.
***
Особенно дожди: как пеленой,
окутан монотонным и негромким
певучим шумом, где-то за стеной
семья, соседи, и всю ночь в потемках
трава и листья лепетом полны,
и шепчет крыша над уснувшим домом —
особенно дожди душе нужны,
чтобы припомнить то, что ей знакомо
по прошлой жизни, чтобы каждый звук,
любая вещь —
все стало сгустком смысла,
и вечный мир сквозь утлый быт вокруг
вдруг просиял, и зазвучали числа
гармонии, томящейся во всем,
и тьма — и та светилась тайным светом…
Особенно дожди, деревья, дом,
веранда, ночь, Анциферово, лето.
***
И эту женщину несчастную в метро,
и над рекой открывшийся вдруг город,
жерло тоннеля и моста ребро,
стальное небо и январский холод
запомнить и держать в себе, дожать
до сгустка, чтобы слово отступило,
чтобы сама собою говорила
суть? точность? боль? —
не знаю, как сказать.
***
Господи сколько Ты меня ни испытывал
ни одного испытания я не вынес
сколько ни проверял
ни одной не прошел проверки
вот и опять
стою и прошу о любви
о сладчайшем хлебе Твоем
к несладким Твоим хлебам
приступить не способен
***
В метро на Вербное воскресенье читаем
из первого вагона на Хованское
из последнего на Востряковское
собственно
два варианта
***
Жгучее синее небо
яркая белая краска
хорошо лежит на железе
если смотреть вблизи
то вся поверхность в округлых
крохотных бугорках
и это железо встык с небесами
белизна синева
мне было лет восемь
мы с мамой и папой
плавали на теплоходе по Волге
я это так ясно запомнил
теперь вот летом в трамвае
встал под открытым люком
поднял голову
мама и папа
и я посредине
***
Подняла голову птица сна,
Полетела над крышами, над фонарями,
Синими крыльями-морями
Плеснула у твоего окна.
С правого крыла тебе — тихий берег,
С левого крыла — вещий сон.
Сизое перышко — мой поклон.
Снится, не снится? Как проверить?
Спи, спи, не торопи,
Думы-раздумы в море топи.
Птица поет или дождь идет?
Ночной таксист по Москве везет
Не меня к тебе, не тебя ко мне —
Кого везет, не видно во сне.
По ночным витринам рыба-такси
Ныряет, уплывает, след заметает,
Не допросишься, проси не проси:
Таксист по городу ночь катает.
Лиса-чернобурка, золотые сережки —
Положила ноченька ножку на ножку,
Сигареткой дымит, пальчиком манит,
Мальчику-зайчику спать не велит.
Обнимет, поцелует, с собой заберет —
Наутро и следа никто не найдет!
А еще птица
Пряжу прясть мастерица:
С улицы — лучик, из подушки — пух,
Ниточка бежит — не рвется,
В руки никому не дается.
Повисишь на ней, покачаешься,
Пока мама не увидала,
По городу покатаешься
И — под одеяло.
На ветвях не русалки косы заплетают —
Друзья мои хорошие сидят, выпивают!
Прямо из горлышка, до самого донышка.
Отведи от них, Господи, красного околыша.
Буль-буль, а закусить-то и нечем!
Синий воздух на закуску, зеленый вечер.
Жаль, нас там не было — тебе бы понравилось,
Зеленого бы вечера в Москве поубавилось.
Поет птица, колыбель качает,
Еще один сон вить начинает.
Собрались друзья — один не пришел.
Где потерялся?
Девушку нашел,
С ней загулялся.
Она юбкой вертит, как черт хвостом,
Сушит посулом, а потом — постом,
А он рад стараться, за ней увиваться —
Не долго юбке-то шелестеть-красоваться:
На стул отброшена, пеплом припорошена…
Главное, чтоб на радость все, по-хорошему.
Птица новое перышко уронила —
Темно стало, Господи.
Не сон — могила.
Давит на грудь — ни позвать, ни вздохнуть.
Где милый? Не слышно!
Всю ночь обшарь, все углы обзвони…
За подкладкою где-нибудь?
Вот как оно все вышло-то!
Был — как не был. Был, да пропал.
Двух слов не сказал.
Музыканты по улице идут, веселятся,
Девушкам подмигивают, парней не боятся!
Один в дудку дует, другой скрипкой машет:
Правда — ваша! А веселье — наше!
Что еще видно-то? Перышко новое.
Дома сиди, не гуляй, чернобровая.
Сиди, разговаривай, чай заваривай,
Крути-переворачивай концерты да арии.
Это птица-певунья, синяя да нежная,
Горло серебряное, перышко снежное:
Зима, зима… Вот и зима!
Снегу навалит — ума прибавится.
А не прибавится — хороша и без ума.
Сама без ума, а умному нравится.
Умный-то умный, а стал безумный.
Что это, Господи?
Праздник шумный!
Все кругом — белое. Что не белое, то черное.
Катится по блюдцу кольцо проворное,
Снутри — серебряное, снаружи — золотое.
Пьют, поют, пляшут — пир горою!
На горе — терем. В тереме — тесто.
Зима, зима…
Черный жених, белая невеста.
Тут уж не до ума!
Сквозняк дверью хлопает —
Дядька ногами топает,
Пьет, поет, пляшет —
Кулаком машет!
Куда тут деваться? К кому прижиматься?
Платье потерялося — не во что одеваться…
Птица поет-распевает, перья теряет.
Правое крыло — тает,
Левое — тает.
Горло соловьиное петь устало.
Птица пропала. Пора под одеяло.
Под одеялом тепло, хорошо.
На дворе — первый снежок.
Дворник старается, двор скребет.
Сон-то ясный. Да кто разберет?