Вера Зубарева. Между сетью и журналом. Эссе

Вера Зубарева, Ph.D. Пенсильванского университета. Автор книг поэзии, прозы и монографий на русском и английском языках, в том числе по творчеству Пушкина («На встречном течении». Пушкин сквозь призму Веселовского. ЯСК, 2024), Чехова (1997, 2015), Беллы Ахмадулиной (ЯСК, 2017), нового перевода «Слова о полку Игореве» с комментарием (ЯСК, 2021), и др. Публикации в «Вопросах литературы», «Дружбе народов», «Знамени», «Неве», «Новом мире» и др. Главный редактор журнала «Гостиная». Первый лауреат Международной премии им. Беллы Ахмадулиной, лауреат Муниципальной премии им. Константина Паустовского и других международных литературных премий.

МЕЖДУ СЕТЬЮ И ЖУРНАЛОМ

Древняя проблема в современном литературном поле

«Жизнь заглушала нас, как сорная трава», — жалуется одна из трех сестер, и в это время в комнату входит Наташа, которая вскоре пустит корни в их имении, велит срубить еловую аллею и «понасажать цветочков». А затем придет Лопахин и «Вишневый сад» будет срублен под корень и станет доступен дачникам. Ситуация аналогична той, что происходит в литературе. Во всяком случае, писатель может без труда перенести сюжет на свое поле, и натяжки не будет, тем более что герои первой из четырех основных чеховских пьес — «Чайка» — писатели, на фоне озера решающие проблемы литературного характера.
Толстые журналы — те же усадьбы — закрываются, расшатывается литературная империя… Что за Лопахин нынче стал хозяином, и, пользуясь прагматическими доводами, решил срубить под корень часть культуры, истории, традиции? Когда-то это уже было — во времена Пушкина, когда осознание того, что Россия литературоцентрична, подвигло пушкинский круг на борьбу с так называемой демократизацией литературы. Борьба была непростой, если учесть, что за оппозицией стояли власть и деньги. Имя оппозиции было «ремесленники» или «литературные промышленники», как окрестил их П. А. Вяземский. В статье «О духе партий; о литературной аристократии», опубликованной в апрельском номере «Литературной газеты» (1830), Вяземский остроумно и язвительно осудил выпад Ф. Булгарина и Н. Полевого против аристократии дарований, показав его несостоятельность и окрестив своих оппонентов «литературными промышленниками», поскольку они владели типографиями, где печатали собственные книги и журналы, имея на то средства. «Мы живем в веке промышленности: теории уступили поле практике; надежды — наличным итогам», — писал Вяземский. Как это созвучно современному положению в литературе — не только русской! «Наличный итог» — хвастливое определение Булгарина, успешно занимавшегося распродажей своих журналов и книг, сегодня стало критерием многих издателей, руководствующихся рынком сбыта книжной и журнальной продукции, как бы уродливо это ни звучало для тех, кто понимает, что книга и продукция — две вещи несовместные. И не это ли «злодейство» имел в виду Пушкин в «Моцарте и Сальери», где угадываются отношения с Булгариным, поверяющим алгеброй спроса гармонию?
Коммерческий успех нашумевшего романа Булгарина «Иван Выжигин» был небывалым — за 5 дней разошлось 2000 экземпляров. И это «в то время, когда Пушкин почувствовал первые признаки читательского охлаждения» (Эйдельман. Статьи о Пушкине. М.: НЛО, 2000. С. 378). Любопытна первая сцена «Моцарта и Сальери», когда Моцарт появляется в чертогах Сальери с уличным музыкантом, исполнявшим арию Керубино из 3-го акта «Свадьба Фигаро». Это приводит Сальери в замешательство и даже бешенство. Моцарт, наоборот, хохочет. Не надсмехается, а именно смеется, восторгается. Нет, не исполнительскими способностями слепого «скрыпаля», а тем, что его музыка внятна народу. Серьезное искусство не отпугивает народ, а напротив — привлекает, если представить его должным образом. Скрипач из народа — промежуточная ступень, необходимая для того, чтобы донести идеи искусства (музыки, литературы) в свою среду. Речь не о том, что нужно подыгрывать вкусу масс, идти на поводу у «демократии», а об обогащении культуры, не подыгрывая массовому слушателю, зрителю или читателю. И уж конечно не о том, чтобы отстраниться от народа как «плебса», как это представлял себе Сальери, настаивающий на «аристократии дарований», но понявший ее превратно — как создание того, что не органично для культуры, что стоит «над» дней, в зоне искусственных измышлений. Его цели сродни «промышленникам» (Ремесло / Поставил я подножием искуству; /Я сделался ремесленник: перстам / Придал послушную, сухую беглость…). Отвергнув и сжегши то, что было продиктовано вдохновением, он наконец достиг в «искусстве безграничном» «степени высокой», следуя за Глюком. Основные положения реформы Глюка (1767) можно трактовать как движение в «противуположную» сторону от «поэзии» по пути замещения музыки как чистого искусства идейностью и идеологией. Так пришла слава к Сальери. Все это очень напоминает Булгарина с его обвинениями в отсутствии «идейности» в произведениях Пушкина.
Булгарин, который был негласным цензором и гласным идеологическим критиком «Онегина», был первым в России, кто понял, как нужно себя раскручивать. Об этом Пушкин саркастически писал в «Торжестве дружбы, или Оправданном Александре Анфимовиче Орлове» (1831): «Оборотливость, любезные читатели, оборотливость Фаддея Венедиктовича, ловкого товарища Николая Ивановича! «Иван Выжигин” существовал еще только в воображении почтенного автора, а уже в “Северном архиве”, “Северной пчеле” и “Сыне отечества” отзывались об нем с величайшею похвалою. Г-н Ансело в своем путешествии, возбудившем в Париже общее внимание, провозгласил сего еще не существовавшего “Ивана Выжигина” лучшим из русских романов. Наконец “Иван Выжигин” явился; и “Сын отечества”, “Северный архив” и “Северная пчела” превознесли его до небес. Все кинулись его читать; многие прочли до конца; а между тем похвалы ему не умолкали в каждом номере “Северного архива”, “Сына отечества” и “Северной пчелы”. Сии усердные журналы ласково приглашали покупателей; ободряли, подстрекали ленивых читателей; угрожали местью недоброжелателям, не дочитавшим “Ивана Выжигина” из единой низкой зависти».
В современных терминах булгаринские журналисты попросту выполняли функцию книжных блогеров, завлекающих среднего читателя в сети коммерческого романа. Правда, это сработало только на короткий срок. Имя Булгарина давно позабыто массовым читателем, на которого он ориентировался, и забвение наступило почти вскоре после взлета. У массового читателя короткая память, у него нет постоянных литературных привязанностей, он подвержен бацилле ажиотажа и памятников нерукотворных не чтит. На этом и погорел Булгарин. Вскоре после сумасшедшего успеха его «Ивана Выжигина» вышла в свет серия других романов о Выжигине, которая стала пользоваться еще большим успехом. Только вот автором этой серии был не Булгарин, а «ничтожный лубочный писака» «на потребу толкучего рынка», как окрестил его Булгарин, московский литератор Орлов Александр Анфимович (1791—1840). Он выпустил свои три брошюры как раз тогда, когда появился второй роман Булгарина «Петр Выжигин». И тут такое началось! Публика раскупала Орлова, не заметив подмены и не обратив внимания на то, что у книг другой автор. И осталась весьма довольна. Больше даже, чем романом Булгарина. «Петр Выжигин» провалился, не выдержав конкуренции. Оппоненты Булгарина со смехом поставили Булгарина и Орлова на один пьедестал. Греч пытался столкнуть Орлова с этого пьедестала, отстоять честь мундира своего коллеги. Но как доказать, что успех у массового читателя не является мерилом мастерства, если именно этим мерилом и мерил себя доселе Булгарин?
И производственники, и литературная аристократия существуют и сегодня. Причем жизнь «производственников» существенно облегчена. Нынешний «производственник» не нуждается в типографии и не требует прежних затрат на свое миллионное тиражирование в сетях. Он борется за оплату в социальных деньгах — т.е. за внимание социума, за количество подписчиков и т. п. Но притязания те же, что и в пушкинские времена — построить и утвердить свою империю. Как показал Вяземский, игра на демократизации литературы была связана с желанием «промышленников» занять место аристократии и что литературная промышленность и «есть существенная аристократия нашего века».
Все очень похоже. Даже высказывание Вяземского о литературных промышленниках пересекается с высказыванием Игоря Клеха о том, что сегодня в массе «востребованы не искусство — а дизайн, не творчество — а производство, не поиск — а “креатив”, не поэзия — а “слэм” и т.д.» (Игорь Клех, Арион 2010, №4). На «производство» работает и книжный блогер, дающий рекомендации о том, что читать. У него четкая задача — сориентировать литературного потребителя в море коммерческой продукции. Он адекватен массовому читателю, потому что сам к нему относится («Пишет Макмахон очень легко, читается книга быстро. Так что “Молчание” меня порадовало и дало надежду, что не все так плохо и автор себя еще проявит». Из блога об очередной книге Дженнифер Макмахон). Для книжного потребителя хороший блогер незаменим. Но для литературного процесса он ноль. Он и не мыслит в этих категориях, потому что круг его интересов очерчен конкретикой занимательности. Его читателю интересен не Блок, а то, чем «Катька с Ванькой занята». И это абсолютно нормальное явление, которое было во все времена. Ненормально, когда равновесие нарушено, и Атланты и Кариатиды не в состоянии поддерживать литературные небеса.
Толстые журналы, независимо от наших симпатий и антипатий, это часть литературной аристократии, без которой литературный процесс зайдет в тупик. В них — место критикам, смотрящим в корень, умеющим отличить самобытность от оригинальничанья, писателям, не идущим в струе, редакторам, обладающим острым пушкинским оком. Подбором таких литераторов и отличался пушкинский круг с его ясным пониманием сверхзадачи и нацеленностью на привлечение к своим проектам аристократии дарований. «Мы уже сказали: разумеется, есть аристократия дарований. Природа действует также в смысле некоторого монархического порядка: совершенного равенства не существует нигде. Она также дарует законные преимущества в мире физическом и нравственном: родятся силачи и хилые, стройные и горбатые, красавцы и уроды, умные и глупые, писатели и писачки, поэты и рифмоплеты», — писал Вяземский.
Наличие литературной страты существенно для литературного процесса в условиях литературоцентричности. Не зря ведь даже в такие массово-развлекательные поэтические состязания как «Вечерние стихи» (1997-2002) приглашались в качестве судей не критики из народа, а литераторы крупного калибра, аристократия дарований — Марина Кудимова, Галина Климова, Ефим Бершин, Валерия Пустовая и другие. Они не нисходили до массового зрителя, а давали ему возможность поднять свой уровень, ощутить разницу между профессионалом и непрофессионалом, между писателем и пишущим, между тремя сестрами и Наташей, между сетью и толстым журналом.